Чтение онлайн

— Среди матросов — семь человек, среди пехотинцев — никого. Но число сочувствующих там растет. Будем стараться перетягивать их на свою сторону. Вот с литературой у нас неважно. С собой мы ничего не смогли привезти. За каждым нашим шагом следят. Ходят по пятам…

— Не беспокойтесь. — Бахрам дружески похлопал по плечу солдата, к которому с первой же минуты почувствовал расположение. — Тифлисский комитет своевременно доставляет нам марксистскую литературу. Вы должны опасаться только одного: в городе действует партия армянских националистов — дашнаков. Их силы нельзя недооценивать. Они, возможно, попытаются привлечь солдат на свою сторону.

Разговор длился более часа. Наконец Бондарчук поднялся.

— Ну, мне пора. Не могу задерживаться… Связь с вами буду поддерживать или я сам, или матрос по фамилии Романов. Наш пароль — "волна".

Бахрам и Аршак не стали задерживать солдата, Он быстро попрощался и первым вышел из мастерской.

Уже светало, когда с минарета донесся призыв муэдзина к утреннему намазу.

Жители городка просыпались и сразу же начинали готовиться к ифтару [8] .

В маленьком окне приземистого домика, построенного из речных камней на окраине города, еще задолго до первого азана зажглась большая десятилинейная лампа, желтый свет которой осветил часть двора и кусты граната.

Это был дом старого садовника Вейсала-киши. Хотя старику уже давно перевалило за семьдесят, он выглядел еще бодрым и крепким. Сорок лет жили они с женой в этой хибаре. Детей у них не было. В первый год замужества Пари родила мальчика, но он погиб весной во время наводнения. Вейсал-киши был человеком тихим, спокойным. Он в жизни никого не обидел, никому не сказал дурного слова. Соседи и знакомые, все от мала до велика, уважали его и любили. Многие жалели старика. "Обидел аллах беднягу, не дал детей!"

Пари-гары, добрая сердечная женщина, была на двадцать лет моложе мужа, но горе и болезнь вконец измотали ее, превратили в древнюю старуху. Шесть месяцев в году она не вставала с постели. Ревматизм преждевременно согнул ее спину. По лестнице старушка взбиралась на четвереньках, как малое дитя. За всю их долгую совместную жизнь Вейсал-киши редко видел жену здоровой. Несмотря на это супруги жили мирно и дружно. Не было случая, чтобы муж пожаловался или упрекнул в чем-нибудь свою болезненную Пари. Иногда только он сетовал в душе на свою судьбу: "Была бы у нас хоть дочка!.. Помогла бы матери, посидела бы с ней рядом, поправила бы ей подушку… Эх, господи да что говорить! Ты ведь самый справедливый! Тебе все известно. Видно, такова наша доля. Что поделаешь!.."

Приходила весна. Оживала природа. Воздух, горы, земля согревались. Оттаивали и кости старой Пари. С наступлением лета она начинала понемногу вставать с постели, садилась, расправляла согнутую спину, медленно ходила по комнате, с трудом волоча ноги. Суставы ныли, но она терпела, превозмогая боль, не жаловалась, не причитала, как другие женщины. Пари-гары любила сидеть на солнцепеке перед домом и греть спину.

В последнее время Вейсал-киши заметил, что жена худеет с каждым днем. У него щемило сердце, когда он смотрел на ее высохшее, сморщенное, как печеное яблоко, лицо. Но старик держал себя в руках, стараясь, чтобы жена не догадалась о его переживаниях.

Наступил рамазан. С первого же дня поста Пари-гары завязала рот платком и до самого вечера не брала в рот ни крошки. Как муж ни настаивал, как ни ворчал, женщина продолжала все делать по-своему. Вейсал-киши сердился, отчитывал ее, ссылался на авторитет муллы и старых" набожных людей:

— Упрямое ты существо, Пари! Сам мулла Гусейн заявил с минбера [9] , что больным людям запрещено поститься, что тот, кто постится, берет на душу грех. Зачем же себя мучаешь? Перестать упрямиться! Пожалей себя.

Пари-гары пропускала эти слова мимо ушей. А когда старик слишком уж расходился, начинала возражать ему слабым голосом:

— Пусть мулла говорит, что хочет. На том свете никто не станет держать за меня ответ, ни мулла, ни ты! Пока душа теплится в человеке, он должен поститься и совершать намаз. Так велит шариат. Аллах никому не прощает грехов, даже больным! И мне не простит…

В ответ на это Вейсал-киши только вздыхал, бессильный противостоять упрямству жены, и, в сердцах махнув рукой, обиженно бормотал:

— Что ж, вольному — воля…

У Пари-гары от голода часто кружилась голова, темнело в глазах. В такие минуты она прислонялась к тутовому дереву во дворе и замирала без движений, измученная, обессиленная, думая только об одном: как бы муж не увидел ее в таком состоянии.

Когда сегодня задолго до рассвета она встала к утреннему намазу, у нее дрожали колени. Старушка не смогла вынести самовар за порог и начала разводить его прямо в своей комнатушке.

Скоро он весело загудел.

Вейсал-киши совершал намаз в соседней комнате. Оттуда время от времени доносился его голос. Старик, как обычно, читал Коран. Прошло столько лет, с тех пор как Пари-гары впервые услыхала этот приятный мелодичный голос! Она так привыкла к этому, что в те дни, когда Вейсал-киши отсутствовал, ей становилось грустно и тоскливо.

Всякий раз" прислушиваясь к голосу мужа, читающего молитву, Пари-гары вспоминала свою молодость, вспоминала, как ходила за водой к источнику в платке с широкой желтой каймой, как подставляла пригоршни под холодную упругую струю и пила воду и как дрожало в прозрачной влаге отражение ее лица и прядей ее блестящих черных волос…

Порой при совершении намаза печальный голос Войсала нагонял на Пари-гары тоску, она тихонько плакала, вытирая слезы концом платка.

Сегодня мысли Пари-гары унесли ее в далекое-далекое прошлое.

Но вдруг в окно кто-то легонько постучал. Пари-гары подошла к окну, подняла занавеску и глянула снизу вверх, будучи не в состоянии расправить согнутую колесом спину.

За окном в предрассветных сумерках чернела человеческая голова.

— Кого надо? — спросила женщина глухо.

Человек прильнул лицом к стеклу и, прикрывая рот ладонями, зашептал:

— Открой, Пари-гары, это я, Мухаммед…

Старуха приложила к глазам сухую костлявую руку, вгляделась и узнала гостя. Держась за стену, она подошла к двери, отодвинула засов. В комнату скользнул Гачаг Мухаммед. Его заросшее лицо было до самых глаз закрыто краем черного башлыка. Подняв на лоб нахлобученную до переносицы папаху, он окинул комнату быстрым, живым взглядом, затем обернулся к старушке и ласково сказал: