Чтение онлайн

Господин Уиндхем вел себя как джентльмен, что, кстати, составляло резкий контраст с поведением других пленных офицеров. Они дали нам честное слово, слово офицеров британской армии, нигде и никогда не говорить о том, что видели и слышали. И все же, сразу после освобождения они направились прямехонько в полицию и привели ее в британский лагерь в Рафияхе, где указали на двух наших людей, охранявших их. Оба наших бойца были приговорены военным трибуналом к 15 годам лишения свободы. Один из них, ейменский еврей Амрам Дарай, воспользовался возможностью последнего слова на суде и выступил с блестящей речью. Речь Амрама Дарая возмутила судей. Он и его товарищ открыто осмеяли приговор, воскликнув: ’’Неужели вы действительно верите, что будете оставаться здесь еще целых 15 лет?”

Господин Уиндхем знал, где его содержали. Люди, взявшие его в плен, забыли завязать ему глаза. Он видел и дорогу, и дом, где его содержали. Но он не сообщил своим ничего.

Господин Уиндхем был просто приличным человеком. Наши ребята прекрасно относились к нему, как они относились, впрочем, и ко всем нашим пленникам. Он отказался уплатить предательством за доброе к нему отношение. Уиндхем был честным врагом.

После его освобождения широкое распространение в стране получила совершенно фантастическая история. Она гласила, что причиной ареста Уиндхема послужило настоятельное требование майора Коллинза предстать перед британским судьей. Поскольку, согласно британскому законодательству, каждый обвиняемый имеет право быть судимым британским судьей вместо ’’туземца”, то уважающий законы Иргун не мог отказать в просьбе майора Коллинза и соответственно призвал судью Уиндхема.

Сразу же после задержания Коллинза и Уиндхема британские власти приказали всем своим чиновникам постоянно находиться в специальных ’’зонах безопасности”, окруженных колючей проволокой. Им позволялось покидать эти ’’гетто” только лишь в сопровождении моторизованного конвоя с солдатами, вооруженными автоматами ’’Брен”. Теперь чиновники проводили в своих учреждениях дни, полные страха, и возвращались ночью к смертельной скуке в своих домах.

Никогда ни в какой оккупированной стране оккупационные власти не оказывались в таком затруднительном положении. Как сказал Амрам Дарай своим судьям, британские власти превратили всю страну в тюрьму, в которой вынуждены были запереться сами.

Однако, нас мало волновали правительственные ’’гетто”. Судьба британских властей как единовластных правителей нашей страны была предрешена, мы это знали. Мы боялись за Дова Грюнера. Они хотели повесить его, но решили подождать, пока шумиха во всем мире, вызванная его мужественным поведением на ’’суде”, утихнет, и возобновятся трения между Хаганой и Иргуном.

В начале февраля в британской палате общин состоялись дебаты по палестинской проблеме. Иргун Цваи Леуми и Дов Грюнер были главной темой выступлений членов британского парламента. Уинстон Черчилль снова потребовал полной эвакуации из Палестины всех британских сил, чье пребывание в этом районе Ближнего Востока стоило жизни многим британским военнослужащим и было сопряжено со значительными денежными затратами. Кроме того, британское присутствие в Палестине не служило какой-либо стратегической цели. И снова Черчилль призвал Палату общин вернуть мандат на Палестину Организации Объединенных Наций, если Соединенные Штаты Америки отказываются разделить вместе с Соединенным Королевством бремя ответственности правления этой страной. Однако яростнее всего Черчилль ополчился на ’’мягкую” политику правительства по отношению к террористам. ’’Бесспорно, — говорил Черчилль, — что то, что происходит в настоящее время в Палестине, приносит нам огромный вред ... Мне противна вся эта история с евреями. Но если вы уже ввязались в это грязное дело, то ведите себя хотя бы как подобает мужчинам”. Британское правительство, отметил Черчилль, заявило, что приговор Грюнеру не был приведен в исполнение в намеченный срок из-за апелляции в Тайный совет. Однако это было всего лишь отговоркой. В это дело впутали Еврейское агентство. Осужденный отказался просить о помиловании. Мужество этого человека, хотя и преступника, достойно уважения. ’’Перед лицом угрозы террористов, — заключил Черчилль, — британское правительство не нашло в себе силы придерживаться закона”.

Смысл его слов было ясен. Грюнер должен быть повешен и лучше позже, чем никогда. Эта мысль отозвалась эхом в речи одного из сторонников Черчилля Оливера Стенли.

В случае с обоими недавними похищениями, —сказал Стенли, — британское правительство выполняло все требования террористов. Чтобы наша страна впредь не страдала от унижений подобного рода, я бы предпочел, чтобы мы убрались из Палестины и объявили всем народам мира о своем бессилии удерживать мандат на Палестину”.

Указав на ’’угрожающее развитие событий”, достигшее апогея в вынесении смертного приговора Грюнеру, похищении Уиндхема и Коллинза, их добровольном освобождении террористами, тогда как правительство не смогло обнаружить похищенных, Стенли заметил: ”Я не думаю, что можно продолжать управлять Палестиной таким образом. Никакая власть не в состоянии это выдержать”. В заключение Стенли потребовал проведения жесткой политики как единственного способа укрепления авторитета правительства.

Эти атаки консерваторов повергли несчастного министра по делам колоний Крич-Джонса в отчаяние. ”Мы разделяем со всеми чувство унижения, — сетовал он, — и прекрасно знаем, что престиж Великобритании уязвлен действиями террористов”.

В продолжение, скандально искажая факты, он заявил, что Главнокомандующий отклонил исполнение приговора Дову Грюнеру не из-за похищений, а потому что адвокат, который должен был дать на подпись Дову Грюнеру апелляцию для подачи в Тайный совет, не мог попасть к нему в тот день по причине ’’восстания в тюрьме”. Эта история была сфабрикована от начала до конца. Однако дебаты в Палате общин заставили Крич-Джонса, Бевина и Баркера доказывать, что они были ’’мужчинами”, и что их рука была не менее тверда, чем у Черчилля или Стенли.

Солдат идет в бой вооруженным, обычно вместе с друзьями по оружию. В бою есть упоение и страсть, которые подсознательно испытывает боец. Слева и справа от него находятся его товарищи; оружие готово к бою, ураган боя мчит его на врага. И если он погибает, то умирает без сожаления о прожитой жизни, ибо не успеет почувствовать прикосновения ангела смерти.

Иное происходит с человеком, приговоренным к смертной казни. Его враг подстерегает свою жертву за запертой железной дверью... Нет благородной битвы, нет горячего боя. Есть только скорбные, мрачные мысли... Мысли о времени, которое истекает с тиканьем часов. И мысли вне времени. Дни длинны, а ночи еще длиннее. Есть слишком много времени для размышлений. Кто-то или что-то всегда незримо присутствует. Голос старой матери, юной любимой, хоть и далекие, они слышны очень ясно. Темно-красная одежда смертника постоянно напоминает о том, что дни его истекают. Что солнце, подымающееся и садящееся за зарешеченными оконцами камеры, приближает ночь, бесконечную ночь. Здесь уже нет моментального преодоления инстинкта самосохранения. Борьба с ним длится бесконечно; она начинается заново каждое утро, она ведется каждый час и каждую минуту. Когда он ложится и когда он встает, и когда он меряет шагами свою камеру. Не каждый, даже очень храбрый солдат, способен выдержать это испытание.

Солдаты Иргуна вынесли это испытание с честью.

Глава XIX. ВЫБОР

Прошли месяцы со времени ареста Дова Грюнера. Он все еще страдал от последствий тяжелого ранения в челюсть. Он перенес много операций, он страдал от боли, он удивлял врагов не меньше, чем друзей своей бодростью. Как-то раз, придя в отчаяние от результатов лечения, которое он получал от британских властей, мы хотели послать ему специалиста, но он отказался на том основании, что Иргун не может себе позволить нести такие расходы.

Весь мир был тронут этим откровением возобновленного еврейского духа, исходившего из иерусалимской тюрьмы. Однако сам Дов рассматривал все случившееся как нечто совершенно естественное, само собой разумеющееся. Когда его приговор был утвержден, на него стали оказывать давление, дабы он подписал апелляцию в британский Тайный совет.

Он коротко и просто сказал: ’’Нет”. Мы сами прекрасно знали, что эта ’’апелляция” не спасет его жизнь: наоборот, она лишь поможет правительству сделать свое черное дело. Поймет ли это Дов? Сможет ли он понять это? Многие говорили ему, что апелляция представляла собой спасительную соломинку. Он отверг все советы и просьбы. Он верил в одну возможность, которая спасет его. Возможность эта выражалась в наших быстрых и решительных действиях.

К нему пришел известный иерусалимский адвокат, который умолял его подписать апелляцию, объясняя, что это не было апелляцией, направляемой против решения суда, а протестом против чрезвычайных законов, как таковых. Несомненно, адвокат руководствовался самыми добрыми намерениями. В этой беседе с приговоренным к смерти адвокат употребил пароль Иргуна, известный и Дову. Только тогда, когда он сказал ему, что эта подпись спасет Ишув от большого несчастья, которое принесет с собой введение военного положения и так далее, Дов подписал. Он подписал не заявление об апелляции, а доверенность подать апелляцию от его имени против чрезвычайных законов.

Однако перед возвращением в камеру Дов сказал своим тюремщикам: ’’Чувствую, что сделал большую ошибку”.

Много ли есть параллелей в истории? Нечто подобное — хотя только подобное — произошло сотни лет назад, когда другой народ боролся против своих угнетателей. Жанна Д’Арк подписала декларацию, признавшую правомочность суда, судившего ее. Она тотчас же поняла, что совершила большую ошибку. Но она не отреклась от своей подписи. Очевидно, не могла. Дов Грюнер не признал правомочность суда угнетателей своего народа. Не прошло и 24-х часов, когда он, узнав, что решение опять было в его руках, призвал адвоката и разорвал доверенность на мелкие клочки...