Чтение онлайн

Естественно, что меня меньше беспокоила собственная безопасность. За меня больше беспокоились мои товарищи. Я был заинтересован во встрече с Кестлером. Поэтому я использовал все свое влияние для того, чтобы встреча состоялась. Мои друзья нехотя согласились, но с одним условием: встреча должна происходить в полной темноте. Кестлер не должен был видеть бороду Исраэля Сассовера. Я был не в восторге от этого условия. Разговаривать в темноте далеко не так приятно. Кроме того, зачем обижать Кестлера? Но мои товарищи твердо стояли на своем. Я сдался.

Конечно, хорошо пригласить гостя сесть, но как найти стул в кромешной тьме? Но Авраам и Реувен прекрасно ориентировались в этой обстановке, которую создали сами. Они усадили нас. Итак, разговор начался.

Кестлер сообщил мне, что в ’’дружественных к сионизму британских кругах” благосклонно относились к идее послевоенного переходного периода длительностью лет в десять, во время которого 100 тысячам евреев будет позволено въехать в Палестину. По окончании этого периода может быть принята резолюция о разделе Палестины. Я ответил, что мы не верим в эти ’’переходные периоды”, как и не верим в дружбу ’’дружественных кругов”. Кестлер постарался переубедить меня. В связи с этим он как представитель более молодых прогрессивных кругов британской лейбористской партии привел высказывания Майкла Фута.

Наш разговор переходил с одной темы на другую. Кестлер спросил, намереваемся ли мы и в дальнейшем использовать ”Фау-3”.

”А что такое ”Фау-3”?” — спросил я недоуменно.

”Да ведь вы знаете. Это электроуправляемая мортира, которая была найдена близ отеля ’’Царь Давид”. Англичане называют ее ”Фау-3””.

Я рассмеялся. Изобретение Гидди не было лишено, конечно, важности, но ”Фау-3”?

По мере того, как наша беседа продолжалась, у меня создалось впечатление, что Кестлер был более заинтересован в том, чего он не мог видеть, чем тем, что слышал. Мы оба много курили. Быть может, мы думали, что дым сможет как-то рассеять темноту. Но зажечь сигарету в таких условиях было не так-то просто. Мои ’’мучители” решили, что темнота должна быть действительно кромешной. Ни один луч света не должне был проникнуть снаружи, не говоря уже о том, что не должно было быть никакого источника света внутри. Эта проклятая борода! Для того, чтобы зажечь сигарету, мы исполняли особый ритуал ’’света во тьме”. Чтобы зажечь свою, я наощупь пробирался в соседнюю комнату. В этот момент Авраам и Реувен давали прикурить Кестлеру. Когда наши сигареты были зажжены, тогда мы снова могли ’’видеть” голоса друг друга.

Но Кестлеру не так уж легко было собирать материал для своих книг по ’’политической психологии”. Он начал необыкновенно энергично курить свои сигареты. Он почти что разрывал их на части.

Он делал длинную затяжку, выпускал из ноздрей дым, затем снова затягивался, до тех пор, пока вся сигарета не превращалась в пепел. Я следил за быстрой сменой сигарет с большим интересом. Я испытывал жалость не к сигаретам, чье назначение было превращаться в пепел, а к Кестлеру. Он переоценил стратегическое значение пламени и трудился напрасно. Яркий огонек его сигареты так и не мог осветить того, с кем он говорил. Наоборот, вспышки небольшого пламени позволяли мне увидеть кончик его носа. Он должен был бы попросить меня разжечь мою сигарету так же сильно, но и тогда он смог бы увидеть кончик моего носа, и, быть может, несколько волосков моей бороды! Поскольку такой просьбы с его стороны не последовало, то я и не старался. Стояла кромешная темнота.

Встреча с Кестлером, по-видимому, усилила слухи о моей пластической операции. Слухи эти были широко распространены среди британских властей. Я думаю, что они сами выдумали это, чтобы объяснить почему, несмотря на все обыски, обещанные награды и слежки, британская разведка не могла найти меня. Яков Меридор еще больше обосновал эти слухи. Когда офицер Интеллидженс Сервис, допрашивавший его в каирской тюрьме, спросил как-то: ”А правда ли, что Бегин подвергся пластической операции?” Яков заметно смутился: ’’Откуда вы это знаете?! Нет, нет, это неправда!”

Офицер британской разведки был в восторге. Он был уверен, что сумел ’’вырвать” важный секрет у Якова Меридора.

Кестлер, очевидно, добавил кое-что к пище, питавшей воображение полиции.

Конечно, Кестлер не обязывался не сообщать о том, как я не выгляжу. Он был очень удивлен тем, что я принял его в темноте. За несколько дней до встречи со мной он встретился с руководителями группы Штерна лицом к лицу. Почему он не мог в таких же условиях встретиться со мной? Ему не было известно, что в то время у Иргуна были особые причины соблюдать крайнюю предосторожность, каких не было у ЛЕХИ. Кестлер не знал также, что я был возможным кандидатом на пост второго помощника третьего служки в синагоге на улице Иегошуа Бин-Нун. Моя борода была крайне важным условием для приобретения мной этого важного поста. Стараясь разгадать загадку, которую я задал ему таинственностью нашей встречи, он, очевидно, поверил слухам о том, что я пытался прикрыть свое уродство пластической операцией. Вероятно, к такому же заключению пришли и те люди, которым он рассказал о разговоре со мной.

Как бы там ни было, после моей беседы с Кестлером британская пресса опубликовала очередную серию небылиц обо мне. Выдумка о том, что я подвергся пластической операции, распространилась по всему миру. Мы были еще больше удовлетворены, когда прочли в популярной британской газете сообщения,

что я подвергся не одной пластической операции, а целым четырем. Не больше, не меньше. Когда я вышел из подполья, некоторые журналисты, главным образом американские, спросили меня, какова доля правды во всех этих рассказах. Я ответил: ’’Совершенно верно. Мне были сделаны четыре пластические операции, но непосредственно перед тем, как англичане покинули страну, я сделал пятую операцию, чтобы восстановить свое настоящее лицо.

Я должен попросить прощения у Артура Кестлера за то, что заставил его просидеть со мной в кромешной тьме на протяжении двух часов и выкурить так много сигарет. Я надеюсь, он простит мне это так же, как и наш добрый друг Иван Гринберг*, которого я также принял в темноте и которому пообещал встретиться еще раз при полном свете. Так и случилось.

* Тогда Менахем Бегин, извинившись перед Иваном Гринбергом за то, что заставил его сидеть в кромешной тьме, вспомнил, что сказал Жаботинский, когда они как-то попытались сообщить ему некоторые секретные сведения, касающиеся Иргуна: "Ради Бога, не говорите мне, не говорите мне. То, чего я не знаю, а абсолютно уверен, что не смогу сообщить другим, даже под пыткой!”

В конце 1946 года в Эрец Исраэль прибыл Кларк Болдуэн, американский конгрессмен, чей визит в Великобританию и на Ближний Восток был одобрен президентом Гарри Трумэном. В Великобритании Кларк Болдуэн встретился с Эттли и другими британскими министрами. Кларк Болдуэн, сочувственно отозвавшийся о нашей борьбе, выразил желание встретиться со мной. Опять друзья мои колебались и предлагалось посадить меня за занавес или в темную комнату. На этот раз я восстал, и было решено принять американского политического деятеля в ’’открытом подполье”.

Встреча должна была состояться на квартире Алекса. Конечно, и на эту квартиру могли нагрянуть британские ищейки. После взрыва в отеле ’’Царь Давид”, отряд британских солдат прибыл на квартиру ’’господина Сломницкого”. ’’Господин Сломницкий” вышел навстречу им, одетый в белый передник, держа в руках большой кухонный нож. Перед англичанами стоял добропорядочный, уважаемый семьянин, воспользовавшийся в связи с комендантским часом вынужденным досугом для приготовления чего-то вкусного. Допрос, поэтому, был краток. Алекс сам постарался, чтобы допрос прошел как можно быстрее. ’’Извините меня, джентльмены, — сказал он, — я жарю картошку и боюсь, что она подгорит”. Солдаты решили не мешать доморощенному повару дожаривать картошку и отправились восвояси. Уж, конечно, в этой-то квартире не скрывались террористы. Между тем, в комнате в глубине квартиры на диване спал молодой человек, свалившийся после бессонной ночи. Это был Гидди.

В той же комнате, пропитанной секретами, бедами и радостями подполья, я встретился с Кларком Болдуэном. К моему несчастью, я заболел накануне встречи, и так как американский конгрессмен должен был покинуть страну через день или два, мне пришлось принять его, лежа в постели.

Мистер Болдуэн был очень любезен. Он сообщил нам о своих встречах с британскими государственными деятелями и подчеркнул свое полное понимание нашей борьбы. Он даже провозгласил тост за независимое еврейское государство, которое, по его мнению, должно быть вот-вот провозглашено. Он обратился к нам с вопросом, сможем ли мы на время прекратить наши боевые операции в надежде, что американское правительство предпримет решительные действия для открытия ворот в Эрец Исраэль. Наш ответ был четким и ясным. Однако, поскольку Кларк Болдуэн выступил позднее с публичным заявлением по этому поводу, мы, чтобы избежать недоразумений, были вынуждены опубликовать и наш ответ. Мы писали: