Восстание
Шрифт:
Лукин все время находился в разъездах: то уезжал в Кувару, то в соседние тыловые деревни, и был так занят делами, что сколько ни пытался Никита повидаться и поговорить с ним, это ему никак не удавалось. А поговорить было нужно.
На руках у Никиты осталась Лена. Что было делать с ней, когда начнутся бои и походы? Долго ли белые и японцы будут мириться с потерей деревень? Конечно, они ждут из города подкрепления, чтобы ударить по партизанам и вернуть долину. Что делать с Леной?
С этими мыслями подходил Никита к избе, где жил Лукин.
Было раннее утро, и Лукин еще не уехал. Он сидел за столом на краешке табуретки в шубе и шапке и при слабом свете заснеженных окон что-то торопливо писал на клочке бумаги.
— Наконец-то я тебя дома застал, — сказал Никита. — Пятый раз захожу и все не поймаю…
— Новости какие-нибудь? Что-нибудь важное? — спросил Лукин, протягивая Никите руку, но все еще глядя на исписанный клочок бумаги.
— Важное…
Лукин отложил карандаш и поднял голову.
— Я о Лене, — сказал Никита. — Что мы с ней будем делать? Не сегодня, так завтра бои начнутся…
Лукин улыбнулся.
— Ну, это не новость, об этом сейчас все думают, — сказал он. — Нехватов для нее где-то кошеву раздобыл, нарядная такая, вся в росписи. «Пущай, говорит, теперь с нами, как царица, ездит — намыкалась вдосталь…»
Никита поморщился, как будто у него сразу запыли зубы.
— Пустяки это… При чем тут кошева? Фантазер твой Нехватов… Значит, мы в разведку, а расписная кошева за нами? А что если белые ее в плен захватят вместе с этой расписной кошевой? Не помилуют…
— Не кисни, — сказал Лукин.
— Да я не кисну, а жалко ее страшно… Придешь к ней — все больше молчит и так на меня смотрит, будто боится, что мы ее бросим…
— Никто ее не бросит.
— Если придется уходить, и у Анюты ее не оставишь — теперь все знают, что она дочка Косоярова.
— У Анюты не оставишь… — повторил Лукин и задумался. — Меня самого это очень заботит, — потом сказал он. — Если тут одно дело не выйдет, ничего не поделаешь, придется ее в нехватовской кошеве возить.
— А какое дело? — спросил Никита.
— Окольным путем крестьянский обоз в Читу отправлять собираемся, отправить бы и ее с ним, а там в Иркутск по железной дороге. Пусть бы пока у Ксеньи жила… Ну, да еще об этом толковать рано…
— Как рано? А если завтра бой?
— Мы без боя уйдем, — сказал Лукин. — Как японцы зашевелятся, так и уйдем.
— Почему?
— А ты, что же, хочешь под Сорочьим полем генеральное сражение японской армии дать? Сколько нас? Едва больше трех сотен, считая примкнувших крестьян и обоз. Велики силы против японских регулярных дивизий! Да с такими силами в открытый бой соваться, значит обречь себя на неизбежный разгром и в самом начале погубить наше дело. Нет, мы уйдем…
— Опять в лесное стойбище?
— Экий ты нетерпеливый, — сказал Лукин. — Зачем же нам теперь лесное стойбище? Нет, мы по деревням пойдем. — Он подошел к Никите и некоторое время молча смотрел на него, словно что-то припоминая, потом проговорил: — Сейчас не о сражении думать надо, а о том, как уйти во-время и незаметно. Ах, если бы они нам дали еще дней пять здесь спокойно поработать, мы бы все успели сделать.
Никита никак не ожидал, что партизаны без боя отдадут назад японцам и белым завоеванный клочок долины.
— Не понимаю, — сказал он, беспокойно глядя на Лукина. — Но ведь удалось же нам их из Кувары выбить и до самого Сорочьего поля гнать… Почему теперь не попробовать?
— Пробовать хорошо, когда надежда на успех есть и когда это полезно, — сказал Лукин. — А тут ни надежды, ни пользы. Прошлый раз в Куваре у японцев только небольшой отряд для наблюдения стоял, а теперь они сюда по крайней мере полк карательный вышлют да эскадрона два кавалерии. Командир-то побитого японского отряда, небось, такое донесение послал, что у лысого волосы зашевелятся. Оправдаться ему перед своим начальством надо, ну и напишет, что нас не меньше тысячи с гор спустилось…
Никита слушал Лукина молча. Уход из долины без боя казался ему похожим на постыдное бегство. Он представлял себе испуганные лица крестьян, провожающих за околицу отряд, и все больше хмурился.
— Только ты не думай, что это отступление, — сказал Лукин, заметив расстроенное лицо Никиты. — Нет, это начало всенародного наступления, это подготовка к всенародному наступлению. Первую задачу мы свою выполнили: в долину спустились, сорвали в нескольких селах белую мобилизацию, заявили о своем существовании, пополнились для будущих дел и главное, главное, что, уходя, мы в то же время прочно и навсегда остаемся в деревне…
— Не понимаю, — сказал Никита, но хмуриться перестал.
— Да-да, остаемся… Не мы с тобой, конечно, но наши союзники, и теперь — союзники организованные: все крестьяне, понявшие, что единственная народная власть — Советская власть, все ненавидящие белых и интервентов. Во всех окрестных деревнях, всюду мы оставим надежных и преданных нашему делу людей — организаторов. Мы будем знать все, что делается в долине, и, придет день, снова вернемся в эти села, где нас будут ждать и помогать нам вернуться.
— Когда же мы уходим? — спросил Никита.
— Как только получим сведения о движении сюда японцев.
— Может быть, завтра?
— Может быть. Нужно быть готовым.
Никита помялся и спросил:
— А Лена? Что же мы с Леной делать будем?
— Вечером поговорим, — сказал Лукин. — Я думаю, вечером все выяснится…
7
Уже начинало смеркаться, а Лукин все не возвращался из Кувары, куда он уехал сразу после разговора с Нестеровым.
Никита ожидал его у Анюты и все время подходил к окну, поглядывая на сельскую улицу.
Лене он решил пока ничего не говорить о ее предполагаемом отъезде, но она, словно почувствовав, что от нее что-то скрывают, притихла, сидела молча в самом темном углу, и только иногда Никита ловил ее беспокойный, устремленный на него взгляд.
Анюта неслышно ходила по комнате, убирая со стола посуду после ужина.
Никиту тяготило молчание. Он взглянул на Лену и сказал:
— Темно совсем стало, лампу бы зажечь. Все веселей будет…