Чтение онлайн

Но что он знал об Анюте? При нем она была неразговорчива, больше слушала, чем сама говорила, не любила рассказывать о себе. Никита знал о ней только со слов Тихона Гавриловича. Но что мог рассказать о своей дочери неудачник скиталец Пряничников? Он сам знал ее малым больше, чем Никита. Они почти не жили вместе.

Он начал свою скитальческую жизнь давно, еще до японской войны, в те глухие годы России, когда правительство царя Николая, напуганное мужицкими бунтами, решило избавиться от беспокойных безземельных крестьян и переселить их на необжитые сибирские земли; в те годы, когда в Сибирь хлынуло полтора миллиона переселенцев, возбужденных надеждою найти землю и счастье. Вместе с этой «Бродячей Русью» Пряничников прошел всю Сибирь, от уральского пограничного столба до Забайкалья. Он толкался в приемных и прихожих переселенческого управления, пил горькую солончаковую воду непригодных под пашни земель, на которых царские чиновники хотели «устроить» переселенцев, хоронил своих земляков, умерших от голода и болезней во время длинного и тяжелого пути в поисках призрачного сибирского счастья, провожал назад в Россию отчаявшихся и наконец, после долгих мытарств, прикочевал в Ингодинскую долину.

Пряничников оказался счастливее многих — ему удалось зацепиться за клочок земли и даже поставить избенку на самой окраине небольшого села. Но пожить в своей избенке ему удалось недолго — до первого деревенского пожара. Пришлось снова строиться, залезать в долги, а потом отрабатывать их.

За что только не брался Тихон Гаврилович, чтобы встать на ноги: батрачил у богатых старожилов, связался с артелью дровосеков и целую зиму работал в лесу, а когда пришло время расчета, получилось как-то так, что весь заработок ушел в уплату за харчи и артельщик, прощаясь, дал Пряничникову единственную трехрублевую бумажку. Хотя Тихон Гаврилович и был опечален лопнувшей надеждой на заработки лесоруба, но не пал духом. Проработав лето в поле, с осени он занялся сразу десятком дел: промышлял извозом, сдельно валял потники из овечьей, козьей и даже коровьей шерсти, квасил и мял сыромять, шил унты и ичиги, плотничал, столярничал, а как только отработал долг и снова обзавелся нужным хозяйственным скарбом, овдовел, оставшись с маленькой Анютой на руках. А тут, как на грех, грянула русско-японская воина и пришлось идти в армию.

Тихон Гаврилович отвез дочку сестре жены на Черновские рудники, заколотил избу и стал солдатом.

Солдатчина искалечила его. Вернулся Тихон Гаврилович домой с двумя незажившими ранами и с веселой солдатской поговоркой: «Ать-два, и готово», кашлял кровью, хирел и в сорок лет превратился в старика. Хозяйство нашел он разоренным, в деревне жить не стал, а опять уехал искать счастье куда-то на Дальний Восток.

И снова Анюта осталась у тетки. Живя на Черновских рудниках, она училась в сельской школе и, как подросла, уехала в Читу. В Чите через знакомых тетки Анюта устроилась работать на конфетную фабрику, работала там несколько лет и уже невестой вернулась на Черновские рудники погостить к своей тетке. Здесь она встретилась с шахтером Савелием Кленом и вышла замуж. В тот же год явился из своих скитаний Тихон Гаврилович. Савелий Клен помог ему поправить избу и обзавестись лошадью. Тихон Гаврилович снова стал хозяйствовать в надежде получить со своего клочка скудной земли богатый урожай. Жить у Савелия с Анютой он наотрез отказался.

— Какие мои лета еще, — говорил он. — Я мужик в силе. Вот пашенку вспашу, ать-два, и готово — хлеб в закромах. Вы сами себе живите да добра наживайте…

Однако с Савелием Кленом Анюта прожила недолго. В дни Октябрьской революции он стал красногвардейцем и в январе 1918 года был убит в первых боях с бандами атамана Семенова, ворвавшимися в Забайкалье из Маньчжурии.

Анюта осталась одна и вскоре, когда власть в Забайкалье захватили белояпонцы, переехала с Черновских копей в Черемухово, в отцовскую избушку, попавшую теперь в центр разросшегося села.

Это все, что узнал Никита об Анюте из рассказов Тихона Гавриловича. Но разве этого было достаточно? Никита хотел знать куда больше. Из расспросов Анюты ничего не выходило — она была неразговорчива и не любила говорить о себе. Обычно она сидела с какой-нибудь работой, рассеянно слушала, о чем говорят отец с Нестеровым, и молчала.

«О чем она думает всегда? Почему молчит?» — старался разгадать замкнутость Анюты Никита, торопливо шагая по сельской улице к домику Тихона Гавриловича.

Был тот час ранних сумерек, когда в домах еще не зажигают света и над трубами жарко вытопленных печей перестают виться лохматые дымы; когда деревенские ребятишки, весь день гомонившие на льду реки, наконец разбредутся по избам и смолкают даже охрипшие за день дворовые псы; тот час, когда стихают все звуки села и в голубом, до синевы сгущающемся свечении уходящего дня спускается вечер с первой своей, еще неяркой и пугливой, звездой на востоке.

Никита прошел притихшей улицей, растворил шаткую калитку домика Анюты и остановился в нерешительности. Он увидел уже хорошо знакомый ему двор, низенькое крылечко с косыми ступеньками, снежный сугроб, наметенный под самое окно, и настежь распахнутую стайку. Саней возле стайки не было.

Это испугало Никиту.

«Неужели уехала куда-нибудь? Неужели ее нет дома?» — подумал он, вдруг почувствовав, что не будь сейчас Анны Тихоновны дома, это станет для него настоящим горем.

Подумал и поверил. Без всякой надежды поднялся он на крыльцо и без всякой надежды толкнул дверь.

И вдруг дверь растворилась.

Никита вбежал в дом и увидел Анюту. Она стояла посреди комнаты, может быть, ожидая его. Может быть, она услыхала скрип калитки, может быть, по шагам на ступеньках поняла, что это он, и пошла ему навстречу, но остановилась, не доходя до порога.

— Анюта, — обрадованно воскликнул Никита. — А я уж думал, уехала куда-нибудь…

— Куда же я уеду, — сказала Анюта. — Мне некуда ехать…

Никита скинул полушубок, снял шапку и бросил их на скамью в угол.

— К тебе торопился. Прибегаю, а стайка настежь… — проговорил он и осекся, случайно сказав Анюте «ты».

Она пристально посмотрела на него.

— Плохо же торопился… Думала, не заедешь больше и больше я тебя не увижу…

Говорила она тихо, будто по секрету, и голос ее в пустой избе звучал глухо и неуверенно.

И то, что она тоже сказала ему «ты», и обрадовало и испугало Никиту. Он впервые остался с Анютой один на один в пустой избе, впервые она сказала ему «ты» и впервые говорила таким голосом, будто поведывала о себе какую-то тайну.

— Разве я мог… — сказал Никита.

Анюта отошла в темный угол избы и присела на кровать, отогнув край покрывала.

— Лена уехала, теперь, может быть, тебе и не к чему было… Я ведь не знаю… — тихо сказала она.

— И говорить об этом не стоит… — сказал Никита.

Он прошелся по избе, остановился у окна и посмотрел на улицу. Снег под окном лежал синеватыми глыбами. Сумерки заволокли деревню, но ни в одной избе еще не горел свет.

Анюта сидела, положив руки на колени. В полумраке лица ее не было видно. Может быть, для этого она и ушла в темный угол избы.

— Хотел сначала с Лукиным о тебе поговорить, — сказал Никита.

— Как знаешь…

— Может быть, завтра поговорю.

Анюта молчала.

Теперь Никите непременно нужно было увидеть ее лицо. Он подошел к койке и нерешительно присел на краешек рядом с Анютой.

— Я поговорю, — сказал он и, протянув руку, сам не понимая, что делает, вдруг обнял Анюту; обнял и тотчас же испугался того, что сделал.

Но Анюта не отстранилась и не оттолкнула его. Он совсем близко увидел ее глаза с незнакомым, каким-то рассеянным взглядом… Она тесно придвинулась к нему и, как наскучавшаяся девочка, прижалась, обвив его шею руками.

Как бы в самом себе ощущая ее порывистое дыхание, даже биение ее сердца, Никита бережно прижал Анюту к себе восхищенный, восторженный и потрясенный…

— Постой, — прошептала Анюта. — Я закрою дверь…

Она отстранила Никиту, подошла к двери и закрыла ее на крючок.

Было уже совсем темно, когда за окнами послышался скрип саней и нетерпеливое пофыркивание лошади, просящейся в ограду.

— Тятя приехал, — сказала Анна Тихоновна и поднялась с кровати. — А темень-то на улице уже, темень-то…