Чтение онлайн

Иванко поцеловал ее маленькую ручку, снял меч, положил его у ног своей невесты и вернулся в кресло. Девочка наклонилась и с любопытством стала ощупывать рубины, прислуга удалилась. Иванко, машинально насупив брови, наматывая на палец клок своей рыжей бороды, равнодушно наблюдал за игрой ребенка и прислушивался к шагам, голосам, пытаясь понять, дома ли Анна.

Увидев когда-то Анну впервые, он вдруг почувствовал, что все в нем перевернулось, словно оборвалось. Он, как мальчишка, вспыхнул огнем и потом всякий раз при ее появлении смущался и терялся. И она, кажется, замечала это, улыбалась ему, то ли дразня, то ли обещая что-то. После помолвки, когда Иванко неожиданно для самого себя попросил у императора руки его дочери, а тот под благовидным предлогом, мол, его звезда Феодора, отказал ему, он не переставал думать об Анне, хотел видеть ее, слышать ее голос. И сейчас, заслышав малейший шорох шагов, он приподымался с кресла, оправляя складки своей парчовой одежды. И будто почувствовав это и покорившись его желанию, она появилась. Сначала он услышал ее голос — Анна выговаривала за что-то служанкам, потом все стихло, и когда Иванко потерял всякую надежду, одна из золотистых завес дрогнула, раздвинулась, и Анна, сияя лучезарной улыбкой, плавной поступью вошла в залу…

Самой себе Анна не могла бы признаться, что испытывает какие-то сердечные чувства к горцу. Нет! Просто ей было интересно наблюдать за этим жилистым, ловким великаном, которого, казалось, природа отлила из чистого золота. Ей были по душе его необузданный нрав, непринужденность поведения, бесхитростность, прямота, — что думал — то и говорил. Ей даже не верилось, что этот человек участвовал в заговоре против своего царя и убил его. В империи такие заговорщики не прожили бы и дня. Ромеи — совсем другие люди, они скрытны и лицемерны. Говорят одно, а делают другое. Дружеская улыбка их — щит, за которым таятся ядовитые стрелы. Найти в их речах зерно истины, все равно что искать иголку в стоге сена. И все придворное общество — толпа лжецов, коварных обманщиков, псевдодрузей. Самые хитрые и изощренные из них возвышаются над остальными, помыкают неудачниками и даже руководят ими. И перед этой толпой изолгавшихся царедворцев мизиец не побоялся сказать, что любит ее, Анну, правда, он не нашел для этого нужных слов, ну так что ж… Зато кто может сравниться с ним в подобной искренности? Да и она, дочь василевса, такая же, как все ромеи. Муж ее умер, она не любила Исаака при жизни, не жалеет о нем и сейчас. Ничто не связывало их, кроме дочери, но она умело играет роль глубоко опечаленной несчастной вдовы. Сознавая фальшь своего поведения, Анна понимала, что так же будет вести себя и в дальнейшем, ибо лицемерие растворено у нее в крови. Она унаследовала его от знатных предков, впитала его, как рыхлая почва влагу, взрастила и взлелеяла, и оно стало неотъемлемой частью ее существования. Именно лицемерие спасало Анну в отношениях с Иванко. Сознавая свое превосходство над мизийцем и чувствуя его беспомощность, она улыбками и жестами то приближала его к себе, то держала на расстоянии. Это забавляло Анну, но порой она задумывалась — а не приведет ли эта игра к тому, что она в самом деле влюбится в горца? Но тут же кровь василевсов начинала бунтовать в ней: смешно, как она, дочь императора, позволяет себе даже думать об этом!

Отдернув завесу и войдя в золотую залу, Анна Комнина скользнула взором по мрачному лицу Иванко. Таким она уже видела его однажды, при обручении с Феодорой. Говорят, мизиец много пьет. Одни болтают — от радости, что породнился с императором, другие утверждают — от недовольства, что жениться ему предстоит на внучке, а не на дочери василевса. Но что бы там ни говорили, а не похож был Иванко на веселого, легкомысленного, довольного жизнью человека.

Анна едва заметно поклонилась и опустилась в соседнее кресло. Сел и Иванко. Сел, но ей казалось, что он вот-вот вскочит и схватит ее своими железными ручищами. Она вдруг ощутила, как теплая волна, поднявшись в груди, разлилась по всему телу, до самых кончиков пальцев, а в голове мелькнуло: да ведь она же сама хочет, чтобы так и случилось! Не в силах справиться со своим волнением и скрыть его, Анна опустила голову. Но в тот же миг она почувствовала, что Иванко стоит возле нее. Подчиняясь какой-то неведомой силе, она поднялась, покачнулась и упала. Он крепко прижал Анну к себе, его страсть ошеломила ее. Несколько мгновений Анна покорно покоилась в объятиях болгарина, но почувствовав запах винного перегара и сообразив, что он пьян, она вздрогнула, резко вывернулась и черной птицей метнулась прочь, унося с собой волнующий жар рук его. Удивленная маленькая Феодора, оставив меч, смотрела на мать и своего жениха. Когда Анна Комнина ушла, она приблизилась к Иванко, с любопытством разглядывая его, словно увидела его в первый раз; в темных глазах ее стоял немой вопрос. Взгляд ребенка смутил севаста и вынудил тут же покинуть дом невесты.

Над землей уже стояла ночь, одна из тех теплых ночей, когда море бывает похоже на уставшее осеннее небо, а звезды — на крупные золотистые плоды. Где-то вдалеке рыбак затянул протяжную песню, грустную, как эта ночь, и усталую, как ушедший день. Иванко, словно вкопанный, стоял посреди улицы, кровь его успокаивалась, голова трезвела, наконец он пришел в себя: прислушался к песне, ощутил запах моря, вспомнив, как дрожало в его руках тело дочери василевса, довольно улыбнулся. Начало неплохое. Иванко в подобных делах, как и в битвах, был опытен. Ему очень хотелось вернуться в дом, — ведь это и его дом, — схватить дочь императора, безжалостно и грубо сорвать с нее одежды, почувствовать, как бьется в его руках обнаженное и беспомощное царственное тело…

Иванко был не из тех, кто обдумывает каждый свой шаг. Он, в общем-то, шел по жизни легко, и все ему удавалось, в отличие от придворных хитрецов, он не считался с общепринятыми правилами. Он привык запросто брать все, что ему надобно. Не отдадут по-хорошему, что ж, он вынет меч, а своего добьется…

И здесь, в городе Константина, Иванко попросил у василевса то, что ему понравилось — его дочь. Ему отказали… Меч здесь не вынешь, но он возьмет ее иным путем. Все же он решил сейчас к Анне не ходить, можно испортить все дело. Кто их знает, этих ромеек?! А если Анна поднимет шум, нажалуется отцу… Что произойдет? Могут заточить в каменное подземелье. Могут ослепить. Могут и убить! Иванко не боялся, нет! Его и презирали, и преследовали, и отлучали от церкви, причем свои. С тех пор он давным-давно мертв для них…

И здесь, в городе Константина, смерть с одинаковой легкостью приходит и к простым смертным, и к императорам. Никто — ни простолюдин, ни царедворец не знает, умрет ли он своей смертью, ослепят ли его или обезглавят. Так стоит ли самому искать наказания или насильственную смерть, не лучше ли обуздать свое безрассудство? Тем более, что Анна теперь никуда от него не денется.

Иванко резко повернулся и зашагал туда, откуда пришел, где валялись под столами, как мертвые, его телохранители.

Подходя к корчме, Иванко еще издали услышал крики и пьяные песни, веселье за время его отсутствия разгорелось вовсю. Оказавшись у запертой двери, он яростно ударил в нее ногой, заколотил кулаками. Шум поубавился.

— Кто стучит? — послышался изнутри пьяный голос.

— Открывайте, пьяные свиньи! — по-болгарски заорал Иванко, еще яростнее колотя в дверь.

Войдя в корчму, он окинул взглядом пьяную компанию, хмуро уставился на низкорослого, темноволосого человека в кожаной одежде.

— Добромир…

— С утра сегодня ищу тебя, — поднялся навстречу Хриз. — Никак не думал, что севаст Алексей-Иванко залез в эту вонючую дыру. Для родственника василевса это как-то… не подходит.

— А для храброго Добромира Хриза подходит? Ты тоже удостоился благоволения императора, — насмешливо ответил Иванко.

— Здесь ты прав, — кивнул Хриз, наливая в чаши из кувшина. — Без благоволения василевса я пополнил бы толпу слепых оборванцев, обитающих в богоугодном Константинополе, руками ощупывал бы его каменные стены.

Уловив, что речь идет об императоре, один из пьяных телохранителей воскликнул:

— Хвала славному василевсу!

— Хвала-а!! — подхватили остальные меченосцы.

Человек стоял в тени домов, не сводя глаз с дверей корчмы. На нем была накидка, темная, длинная, как у старого евнуха. На башнях со стороны моря ночные стражи ударили в щиты, тотчас отозвались стражники, несшие службу на стене со стороны суши. Это было знаком, что перевалило за полночь и что в Константинополе все спокойно. Свет большого города давно померк, огней в окнах становилось все меньше, улицы, едва освещенные слабой луной, погружались в сон. Спали, казалось, даже камни, по которым весь день ступали сапоги и сандалии знатных и прокаженных, праведников и грешников. А сейчас лишь редкие тени запоздалых гуляк торопливо скользили во тьме, ныряя в узкие проулки. Неподвижные очертания зубчатых каменных стен огромным гребнем лежали на уснувшей воде Константинопольского залива. Человек, стоявший возле корчмы, их не видел, он прислушивался к доносящемуся из нее шуму. Время от времени оттуда пьяным хором вырывались громкие крики и неслись по крутым улочкам вниз, в сторону моря, замирая где-то меж темных зданий. Человек терпеливо ждал, и никто не знал, что в голове его толкутся горькие думы, а на сердце камнем легла давняя ненависть ко всему миру, в душе поселилась ядовитая жалость к самому себе. Из любимца сверженного василевса он по приказу нового императора превратился в рядового слугу протостратора Мануила Камицы. Новый василевс вышвырнул его из дворца, как дырявую сандалию, и назначил на его место своего доверенного — Георгия Инеота. Понятно, Алексей Ангел сомневался в преданности бывшего виночерпия. Рука, которая верой и правдой служила Исааку, едва ли устоит от соблазна уничтожить его врага и преемника. Как и все, император понимал — много ли человеку надо? Несколько капель яда в вино… Заняв трон, он не пожалел родного брата, а чего уж церемониться с каким-то виночерпием! И всеми уважаемый евнух бывшего василевса оказался на улице. Протостратор Мануил Камица определил ему самую низкую службу в своем доме, но даже если бы дал лучшую, евнух Евстафий все равно не питал бы к нему благодарности. Ведь протостратор первым начал заговор против Исаака. Следовательно, он первый посягнул на его, Евстафия, благоденствие. Евнух с равной силой ненавидел обоих — нового василевса и Камицу. Несколько дней назад Евстафий случайно подслушал разговор своего господина с Феодором Ласкарисом. Из того, что дошло до его стариковских ушей, евнух понял: замышляется убийство Иванко. Движимый ненавистью, Евстафий решил предупредить мизийца. И вот сейчас, стоя в тени дома, он размышлял, как ему поступить: открыться мизийцу или не называть своего имени? Кто знает, поверит ли ему болгарин… Даже если и поверит, то может потом неосторожно упомянуть его имя, и тогда с ним все будет кончено.

Тяжелая деревянная чаша вылетела из распахнутой двери корчмы и с глухим шумом покатилась, подпрыгивая, по остывшим камням улицы. Затем в дверном проеме показался, судя по одежде, телохранитель. Споткнувшись о порог, он упал, и Евстафий подумал, что человек этот похож на высунутый дверным зевом толстый черный язык. Следом за ним на пороге появился мизиец. Евнух сразу узнал его по огромному росту. Иванко отшвырнул ногой телохранителя и вышел на улицу. Евстафий поглубже надвинул капюшон и шагнул к нему.

— Не спрашивай, кто я… Запомни одно — Камица и Ласкарис хотят тебя убить. Они наняли для этого людей… Будь осторожен.

Слова эти не сразу прорезались сквозь пьяный угар, Иванко сильной рукой отстранил маячившую на пути черную фигуру, зашагал по улице, но потом смысл сказанного все же дошел до его сознания, он остановился, обернулся. Но человека в длинной накидке уже не было. Пьяная муть в голове начала оседать, вместе с нею исчезла и чрезмерная смелость. Он оглядел своих телохранителей — они никуда не годились. Некоторые валялись у порога корчмы, другие едва стояли на ногах, прислонившись к каменной стене. Лишь стражники Добромира Хриза кое-как еще держались на ногах. Иванко подождал, пока они двинутся за своим господином, и пошел вместе с ними…