Чтение онлайн

– Не совсем. Я нахожу, что постоянное разочарование на ипподроме философски полезно для моей души – закаляет ее, помогает мне привыкнуть к разочарованиям жизни.

Когда он уже настроился на беседу о скаковых лошадях с ее отцом, Баллиста заметил, что Батшиба улыбается легкой озорной улыбкой. Всемогущий Отец, она выглядела сногшибательно. Девушка была одета более скромно, чем в доме своего отца, но ее платье все еще намекало на роскошное тело под ним. Баллиста знал, что гонки - это не та тема, которая могла бы ее заинтересовать. Он хотел рассмешить ее, произвести на нее впечатление. И все же он знал, что не силен в таких светских беседах. Всеотец, он хотел ее. От этого становилось только хуже, становилось еще труднее думать о легких, остроумных вещах, которые можно было бы сказать. Он завидовал этому самодовольному маленькому ублюдку Ацилию Глабриону, который даже сейчас, казалось, умудрялся безмолвно флиртовать за столом.

Подали основное блюдо: троянский поросенок, фаршированный колбасой, ботулусом и кровяной колбасой; две щуки, мясо которых превратили в паштет и вернули в шкурку; затем два простых жареных цыпленка. Появились и овощные блюда: вареные листья свеклы в горчичном соусе, салат из листьев салата, мяты и рукколы, приправа из базилика в масле и гарум, рыбный соус.

Повар вынул свой острый нож, подошел к троянской свинье и вспорол ей живот. Никто не удивился, когда внутренности выскользнули наружу.

– Как ново, - сказал Ацилий Глабрион.
– И симпатичный porcus. Определенно немного porcus для меня.

Его пантомимическая ухмылка не оставляла сомнений в том, что, когда он повторил это слово, он использовал его как жаргонное обозначение пизды. Посмотрев на Батшибу, он сказал:

– И побольше ботутуса для тех, кому это нравится.

Ярхай начал было подниматься со своего дивана и говорить. Баллиста быстро остановил его:

– Трибун, следи за своим языком. Здесь присутствует дама.

– О, мне жаль, очень жаль, я совершенно подавлен,- его внешность противоречила его словам.

– Я не хотел ни смущать, ни обижать.
– он указал на поросенка.

– Я думаю, что это блюдо ввело меня в заблуждение. Это всегда напоминает мне о пиршестве Тримальхиона в "Сатириконе" – знаете, ужасные непристойные шутки.
– он указал на щуку.

– Точно так же, как поросенок всегда вводит меня в заблуждение, это блюдо всегда вызывает у меня тоску по дому, - он широко развел руки, чтобы охватить всех собравшихся.

– Разве мы все не скучаем по щуке из Рима, пойманной, как говорится, "между двумя мостами", над островом в Тибре и ниже притока Клоаки Максимы, главной канализации?
– он обвел взглядом своих собратьев по ужину.

– О, я снова был бестактен – быть римлянином в наши дни означает так много разных вещей.

Проигнорировав последнее замечание, Огелос вмешался.

– Сейчас здесь, на Евфрате, любому было бы трудно поймать щуку или что-нибудь еще.

Говоря быстро и серьезно, он обратился к Баллисте.

– Мои люди сказали мне, что все рыбацкие лодки, которыми я владею, были захвачены войсками. Солдаты называют это реквизицией, я называю это воровством.
– его тщательно подстриженная борода задрожала от праведного негодования.

Прежде чем Баллиста успела ответить, заговорил Анаму.

– Эти нелепые обыски у ворот – моих курьеров заставляют ждать часами, мои вещи разорваны на части, уничтожены, мои личные документы выставлены на всеобщее обозрение, римские граждане подвергаются самым грубым унижениям… Из уважения к вашей позиции мы не высказывались на заседании совета, но теперь, когда мы находимся в уединении, мы это сделаем – если только нам не будет отказано и в этой свободе?

И снова Огелоса понесло:

– Какую свободу мы защищаем, если десять человек, десять граждан не могут собраться вместе? Неужели никто не может жениться? Разве мы не должны праздновать обряды наших богов?

– Нет ничего более священного, чем частная собственность, - перебил его Анаму.
– Как кто-то посмел забрать наших рабов? Что дальше – наши жены, наши дети?

Жалобы продолжались, два защитника каравана повышали голоса, перекрывая друг друга, и каждый приходил к одному и тому же выводу: как могло быть хуже при Сасанидах, что еще Шапур мог нам сделать?

Через некоторое время оба мужчины остановились, словно по сигналу. Вместе они повернулись к Ярхаю:

– Почему ты ничего не говоришь? Ты пострадал так же сильно, как и мы. Наши люди рассчитывают и на тебя. Как ты можешь молчать?

Ярхай пожал плечами:

– Да будет так, как угодно Богу, - больше он ничего не сказал. Ярхай придал странную интонацию "теосу", греческому слову, обозначающему бога. Баллиста был так же удивлен, как и два других защитника каравана, его пассивным фатализмом. Он заметил, что Батшиба пристально посмотрела на своего отца.

– Почтенные, я слышу ваши жалобы и понимаю их.
– Баллиста по очереди посмотрел каждому в глаза.

– Мне больно делать то, что должно быть сделано, но другого выхода нет. Вы все помните, что здесь сделали с гарнизоном Сасанидов, что вы и ваши соотечественники сделали с персидским гарнизоном, с их женами, с их детьми.
– Он сделал паузу.
– Если персы прорвут стены Арета, весь этот ужас покажется детской забавой. Пусть ни у кого не будет сомнений: если персы возьмут этот город, некому будет выкупать порабощенных, некому будет оплакивать погибших. Если Шапур захватит этот город, он вернется в пустыню. Дикий осел будет пастись на вашей агоре, а волк будет выть в ваших храмах.

Все в комнате молча смотрели на Баллисту. Он попытался улыбнуться.
– Ну же, давайте попробуем придумать что-нибудь получше. Снаружи ждет комедус, актер. Почему бы нам не позвать его и не послушать чтение?

Комедус читал хорошо, его голос был искренним и ясным. Это был прекрасный отрывок из Геродота, история из давних времен, из дней греческой свободы, задолго до римлян. Это была история величайшего мужества, о ночи перед Фермопилами, когда недоверчивый персидский шпион доложил Ксерксу, царю царей, о том, что он видел в греческом лагере. Триста спартанцев были раздеты для упражнений; они расчесывали друг другу волосы, не обращая ни малейшего внимания на шпиона. Это был прекрасный отрывок, но неудачный, учитывая обстоятельства. Спартанцы готовились к смерти.

Протянув руку, чтобы поднять тушку одного из цыплят, Турпион впервые за этот вечер заговорил.

– Разве греки не называют эту птицу "персидским пробудителем?" - спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Тогда мы обойдемся с персами-сасанидами так, как я обращаюсь с этим, - и он разорвал тушу на части.

Раздались негромкие аплодисменты, несколько одобрительных возгласов.

Не в силах вынести конкурента, да еще столь грубого, как бывший центурион, за похвалу, пусть и столь сдержанную, Каллиник прочистил горло.