Чтение онлайн

— Значит, гельминтология? А я, выходит, гельмин­толог?

— Выходит, он.

Я задумался. Название красивое, бесспорно. Но чем эта наука занимается? Я взял другой том и начал ис­кать свою родную науку.

— Удивляюсь вашей энергии,— сказал управдом.— Столько дел проворачиваете, а теперь еще за эту... головоногию... беретесь.

— Что значит — теперь берусь? — удивился я,— Разве я не посвятил ей всю жизнь? Вы мне каких успе­хов желали?

— Каких вы просили, таких и желал,— с достоин­ством ответил он.— Вы просили научных, я и пожелал научных.

— А может, мне спортивные нужны?

— Желаю вам дальнейших спортивных успехов!

«Гельминтология — наука о паразитических червях

и вызываемых ими болезнях»,— прочел я...

— Спасибо за все! — с чувством сказал я управдому,— Можете быть свободны.

Он ушел, а я лег на тахту и начал падать в по­толок. В дверь снова позвонили: принесли газеты. Я быст­ро пролистал их. Не было еще дня, чтобы моя фамилия не появилась в местной прессе. Позволь, спохва­тился я, а что ты ищещь? Если ты не помнишь своей фамилии, как ты догадаешься, что речь идет о тебе?

Единственное, что удалось извлечь из газет,— какое сегодня число. Я снова раскрыл записную книжку и изу­чил записи, помеченные сегодняшним числом. Их было две: «ТВ—12 ч.» и «пн. м.—5 ч.». Первая была по­нятна — в полдень у меня запись на телевидении. Вто­рую так и не разгадал. Впрочем, достаточно первой, Перед выступлением меня объявят, и я наконец узнаю, кто я такой.

Я побрился, надел свежую сорочку, повязал галстук. Заказал такси.

— Ваша фамилия и номер телефона? — спросил диспетчер.

Номер я прочел на картонке, прикрепленной к ап­парату. Назвался Сергеевым.

— Непременно передайте водителю, что моя фами­лия Сергеев.

— Какая ему разница? Ладно, передам...

В этом был тонкий расчет. Если он оправдается, я узнаю свою настоящую фамилию еще до телевиде­ния. Как я и ожидал, водитель, едва увидел меня, пе­ременился в лице. Все, кто видят меня впервые, меняют­ся в лице. Словно они виноваты в том, что прозябают в неизвестности.

Он распахнул дверцу. Без видимой надобности про­тер до блеска ветровое стекло с моей стороны. Поехали. Он крутил руль и посматривал на меня. Потом спросил:

— Товарищ Сергеев, трудновато вам от нашего брата приходится?

— От таксистов?

— Нет, вообще от простых смертных.

— Вы меня с кем-то путаете. Я сам простой, сам смертный. Я просто Сергеев.

— Вы меня за идиота не считайте,— обиделся во­дитель.— Весь город вас знает, а я не знаю?

— Говорю вам, я просто Сергеев.

— А я говорю — не Сергеев.

— А я говорю — Сергеев.

— А я говорю — нет!

— Спорим на полбанки,— вырвалось у меня.

Мы ударили по рукам.

— Ну, кто я? — спросил я с замиранием в сердце.— Кто?

Он вдруг стал очень внимателен к дороге.

— Будто сами не знаете,— он смущенно улыбнулся.— Еще скажете, не вы на прошлой неделе по телевиде­нию выступали?

— А о чем я говорил?

— Сами знаете о чем.— Он так вперился в бегу­щую под капот ленту асфальта, словно впереди вот- вот должна была разверзнуться пропасть.— Толково говорили — хоть кого спросите.

— Как моя фамилия? — грубо перебил я.

Он густо покраснел и без всякой необходимости перестроился в другой ряд.

— Фамилию вашу я, конечно, знаю,— наконец ска­зал он.— Но специально не запоминал. Да вы не огор­чайтесь: вас и без фамилии знают. Лицо ваше знают, и вообще...

— А спорил-то ты зачем?!

— Думал, вспомню.— Он притормозил у светофора.— С меня полбанки.

Возле нас остановилось еще одно такси. Мой води­тель окликнул коллегу и показал на меня большим пальцем. Коллега завистливо кивнул.

Десять солидных мужчин сидело за круглым сто­лом под ярким светом прожекторов. Я едва успел сесть рядом, как передача началась.

— Поэт Панфутьев, доктор наук Кондрацкий...— перечисляла ведущая.

Камера приближалась ко мне. Я напрягся.

— Заслуженный артист республики Бологих... И на­конец,— она склонилась надо мной, как мать над колы­белью ребенка,— и наконец, человек, которого вам не надо представлять, которого мы все давно знаем и лю­бим и с которого, дорогие товарищи телезрители, мы и начнем нашу передачу.

Камера наехала прямо на меня, и я начал. Гово­рил я недолго. После меня камера уехала к Панфутьеву, а я встал и на цыпочках вышел из павильона. В две­рях стоял редактор.

— Ну, как? — спросил я.

Он молча послал мне воздушный поцелуй.

Весь город как угорелый мчался на какой-то фут­бол, и мне не удалось взять такси. Да и куда было то­ропиться? Я пошел пешком. Время от времени кто- нибудь из прохожих обращался ко мне за автографом, и я ставил: «Сергеев». Поклонников это не удивляло. Поистине, людям хватало моего лица. Я размышлял об этом неожиданном открытии и не замечал, куда иду. Ноги вынесли к двенадцатиэтажной башне, застрявшей сре­ди старинных особняков. Что-то дрогнуло во мне. Я вспом­нил: здесь живет девушка, подарившая мне байдарку.

Я позвонил. Она открыла дверь. Да, именно такой я ее и представлял. Она пригласила пройти. Подала кофе. Я пил кофе и смотрел на нее. Я помнил, что у нас были какие-то сложные, запутанные отношения. То ли я не собирался жениться на ней, то ли она не хотела идти за меня замуж. То ли у кого-то из нас был ребенок от прежнего брака. А может быть, она не дает мне развода. Или я ей его не даю. Словом, отношения были сложными, это я помнил точно.

— Как живешь? — спросил я.

Мы пили кофе. В углу бормотал телевизор. Передача, в которой я участвовал, давно закончилась. Шел спектакль.

Она рассказала, как живет, и спросила, как живу я.

— Скажи, пожалуйста,— попросил я.— Кто я такой?

Она посмотрела на меня с нежностью:

— О, для меня ты не такой, как для всех.

— А для всех? Кто я для всех?

— Для всех ты совсем другой. Но я-то знаю, кто ты на самом деле.

— Кто же? Кто?

Она зарумянилась.

— Могу ли я считать себя настоящим поэтом? — нервно спросил я.