Чтение онлайн

Этим Вы его очень приободрили. Он сказал: «У них этого добра — мешками. От них не убудет». И теперь у нас всюду валяются и строчки, и четверостишия, и куски из поэм, а Вы по-прежнему печатаете и не заме­чаете. А муж из этого добра монтирует новые стихо­творения и рассылает в другие редакции, несколько штук уже напечатаны. Аппетиты его растут не по дням, а по часам. Уважаемый редактор, неужели Вы не видите, что роман писателя Н. «Глубокий прорыв» Вы печата­ете сразу со второй части?! Понятно, что первая выне­сена моим мужем и лежит у нас. Но если бы — лежала! Муж режет ее на куски и рассылает под видом рас­сказов, уже из трех редакций получены хорошие отзывы. А со стихами он до того обнаглел, что одно послал к Вам же под псевдонимом, и оно напечатано в том же номере, что и «Глубокий прорыв»! Последней каплей стало сообщение мужа, что его, возможно, скоро примут в писатели. Тут я сказала: «Хватит!» — и велела ему уволиться. Сейчас подыскала для него оригинальное местечко: тоже сторожем, но в змеиный питомник. Как говорится, посмотрим, что принесет.

Уважаемый редактор! Теперь судьба Вашего жур­нала меня не касается, но считаю своим долгом пре­дупредить. Дело в том, что в «стихотворении» моего мужа, напечатанном в Вашем журнале, не хватает двух строк в начале и четырех в конце! Надеюсь, Вы понимаете, что это означает: у Вас в редакции появился еще один несун. Боюсь за Ваш коллектив, он может весь покатиться по этой наклонной плоскости.

На этом заканчиваю. Возвращаю Вам куски из пер­вой части «Глубокого прорыва», которые муж не успел разослать, а также ту самую, впервые вынесенную им строчку поэта М., хоть и жаль с ней расставаться, очень красивая:

Румяной зарею покрылся восток...

И где он только взял такой чудесный образ?»

— Минутку внимания! — громко произнес Ленский.

Дирижер в ужасе выронил палочку — и оркестр умолк.

Публика оживилась.

— Извините, товарищи, что останавливаю спектакль на самом интересном месте,— взволнованно продолжал Ленский. Он стащил с головы парик и нервно пере­бирал витые кудельки.— Но я хотел бы задать всем присутствующим один вопрос. Вот вы, уважаемая пуб­лика, сидите здесь, такие нарядные, конфетки жуете. И вы, в оркестре, пилите на своих скрипочках, мурлы­каете на своих гобоях. И вы, товарищ дирижер, машете себе палочкой, а там хоть трава не расти. И все вы вместе делаете вид, что ничего особенного не происхо­дит. А между тем сейчас выйдет Онегин и у вас на гла­зах, с вашего, можно сказать, молчаливого согласия, застрелит меня в расцвете лет. Вот, пожалуйста. Вот он, вышел. Обратите внимание, целится. Я давно обо всем этом думаю и сегодня решил высказаться откро­венно, далее терпеть просто не могу. Я так формули­рую: почему он меня, а не я его? Чем я хуже? Чем?

В зале и на сцене воцарилось молчание. Онегин хладнокровно наводил оружие.

— Я вас спрашиваю, а вы не отвечаете! — с отча­янием воскликнул Ленский.— Тогда я отвечу сам.

И он выстрелил в Онегина. Он выстрелил в него, подошел, наклонился, пощупал пульс.

— Готов,— сказал Ленский.— Можно продолжать, товарищ дирижер. Немного волнуюсь, но ноты помню.

Но тут на сцену выбежали директор, председатель месткома, Татьяна, Ольга, Гремин, Трике и хор девушек.

— Володя! — сердито сказал председатель мест­кома.— Как вы могли на такое пойти, если по воле авто­ров ваша роль кончается именно на этом месте! Начи­ная с этой минуты вам надо выплачивать сверхурочные, но имейте в виду, профсоюз на это не пойдет.

— Мало ли что кончается! — запальчиво возразил Ленский.— А я, может, не наигрался. Я жить хочу, ра­ботать, учиться, быть полезным людям. Я стихи пишу. Из меня, может, второй Пушкин получится. И потом, я юный, честный, порывистый. А он был пустым и надмен­ным, и пользы от него общественному прогрессу — как от козла молока. Он и любить-то по-настоящему не умел — спросите у женщин.

— Володенька, Володенька, люби, пока молодень­кий! — спел хор девушек и покраснел.

— Нет,— задумчиво сказал директор, склоняясь над бездыханным Онегиным,— не так надо работать с кад­рами. А может быть, и так. Уберите.

Хор девушек унес Онегина.

— А я его понимаю,— вдруг сказала Татьяна.— Нравится мне этот порывистый юноша.

— А я не понимаю,— сказала Ольга.— Я привыкла замыкаться в своем горе. В этом горе я нашла свое счастье. Я не одобряю твоего поведения, Владимир.

— И не одобряй,— презрительно ответил Ленский.— Вот возьму и на Татьяне женюсь.

— Это уж слишком! — запротестовал дирижер.— У меня на такие номера музыки нет.

— Жизнь неодолима,— вежливо заметил Трике.— Что поделаешь, где-то мы проморгали нашу молодежь.

— Женись, женись на Татьяне! — закричала публи­ка. Но, конечно, не вся, а наиболее малокультурная.

— Подождите,— возмутился генерал Гремин.— А мне как прикажете? Вызываю вас, молодой человек, на дуэль.

— Принимаю ваш вызов,— гордо ответил Ленский.

Их развели, и генерал, опытный военный, прихлоп­нул Ленского, как муху, не целясь.

Дирижер обрадовался и дал знак играть последнюю картину.

Татьяна быстренько вышла замуж за Гремина, зашу­мел великолепный бал, и все начало помаленьку устра­иваться.

А тут еще и Онегин появился. Он сказал:

— Хорошенький бы я был заслуженный артист, если бы из-за такого пустяка, как преждевременная смерть, пропустил свой выход. Тем более что местком согласен оплатить мою гибель как производственную травму.

Критик Дежурин, ведя меня знакомиться с известным романистом Нимурмуровым, говорил:

— Удивительный человечище! Но если захочешь дру­жить, придется терпеть одну его странность.

Нимурмурова мы застали во главе небольшого до­машнего застолья.

— Опаздываете, други,— заметил он нам.— А мы деда Степана на пенсию провожаем. Прошу к столу.

С недоумением разглядывал я собравшихся: никак не мог догадаться, кто здесь дед Степан. На мой взгляд, мужчин пенсионного возраста за столом не было.

— Где же он, дед-то? — тихо спросил я у Дежурина.

Чуткое ухо Нимурмурова уловило мой вопрос. Пи­сатель вышел в соседнюю комнату — его кабинет — и вернулся с толстой рукописью:

— Тут он, мой пенсионер, в последней, восемнад­цатой главе первой части.

— Первая часть будущей трилогии «Устои веко­вые»,— уточнил Дежурин и провозгласил: — Здоровье деда Степана!

Все дружно поддержали.

— Мне мои герои роднее семьи,— сказал Нимурмуров.— Хочешь со мной дружить — присоединяйся.

Приобрести дружбу известного романиста показалось мне лестным, и я заверил, что присоединюсь. Это нас сразу сблизило. Нимурмуров окончательно перешел на «ты» и потребовал, чтобы я сегодня же, сейчас же на­чал читать «Устои вековые».

Гости разошлись, Нимурмуров удалился в кабинет, и оттуда раздался треск пишущей машинки, а я раскрыл роман. К своему стыду, среди ночи я уснул прямо над рукописью.

Нимурмуров разбудил меня на рассвете:

— Дрыхнешь? А у меня неприятность. Прораб Се­менов напился.