Чтение онлайн

Виктор Васильевич, улыбаясь, смотрел из-под густых бровей.

— Хорошая у тебя мелодия получается. Веселая.

— Не знаю, — пожал плечами Вовка.

— Это хорошо, что для тебя колеса поют. А я, как сажусь в поезд, мне все кажется, что гремит барабан.

— Какой барабан?

— Барабан военного оркестра, — Виктор Васильевич немного помолчал. — Знаешь, когда в июле сорок первого нас на фронт провожали, на станции играл духовой оркестр. Сорок лет прошло. Марш забыл, а барабан до сих пор в ушах гремит. И теперь как в поезд сяду, так колеса для меня, как в барабан, стучат, будто снова на фронт провожают. И так гремят, что сердце начинает колотиться, — поднес он руку к груди.

— Вот и мой мужик сердцем от ревматизма маялся. Уж двадцать лет, как его нет, — тихо сказала старушка.

Виктор Васильевич вздохнул, опустил голову, как бы разделяя молчанием нахлынувшую из глубины прошлого чужую боль.

В этот момент с шумом отъехала в сторону дверь, и в купе протиснулась маленькая круглая проводница в аккуратно отглаженной форменной блузке. Широко улыбаясь, она записала места в школьную тетрадь, свернула билеты, засунула их в кармашки черного планшета, а потом посмотрела на Виктора Васильевича:

— У вас вторая полка.

— Понимаете, у меня ноги, — виновато сказал он. — У вас нижней полки не найдется? Да мне всего на одну ночь. Утром буду выходить.

— У него ревматизм и сердце, — вступилась старушка.

— Хорошо, занимайте пока это место. Здесь бронь, но, может, что-нибудь придумаем.

— Спасибо, — сказал и тяжело встал со своего места Виктор Васильевич. И как только проводница ушла, стал выкладывать на стол свертки. — Я от сестры, так она мне столько наложила. Приглашаю вас к ужину.

Бабушка тоже принялась освобождать свою сумку от продуктов.

— Так у нас здесь всего, как на Новый год, только чай заказать осталось. Ну что, парень, с заданием справишься?

— Конечно, — ответил Вовка, пулей выскочил из купе и чуть не выбил из рук проводницы поднос со стаканами темно-коричневого чая и горкой сахарных брусочков.

— К нам несите, — заторопил Вовка.

— Сейчас, — опять широко улыбнулась проводница, — но еще чуть-чуть, и нечего было бы нести. Придержи дверь.

— Давайте вместе поужинаем? — отодвинул свертки и пригласил проводницу Виктор Васильевич.

— С таким хорошим человеком всегда с удовольствием, но у меня работа.

— Так сразу и хороший?

— Через вагон много народу проходит. Я каждого вижу, и хорошего, и не очень. А ведь вы на фронте воевали.

— Да, было дело. В разведку ходил.

— В разведку? — переспросил Вовка.

— В разведку, — кивнул головой Виктор Васильевич.

— А вы немцев били?

— А как же не бить, били.

— И вам в разведке не страшно было?

— Страшно. Страшно сначала. А потом ко всему привыкаешь. Да и некогда было, надо было задание выполнять. Не страшней, чем бойцам на передовой, они шли на автоматы и пулеметы. Ладно, давай ужинать. После все расскажу.

После ужина, присев на край полки, Вовка приготовился слушать.

— Первую свою медаль «За отвагу» я за бой на железной дороге получил, — сказал Виктор Васильевич. — Тогда мне девятнадцать было. Нас целый месяц готовили в палаточном городке: обучали с полуслова выполнять строевые приемы, обращаться с оружием, а потом отправили на фронт.

Станция, где остановился мой батальон, была переполнена бойцами, техникой, заводским оборудованием, отправлявшимся в тыл, и беженцами. У тех война отняла все, что могла.

Вдруг на нас обрушились два «юнкерса». Появление бомбардировщиков было полной неожиданностью. Беженцы немецкие самолеты видели уже не в первый раз, подняли панику. Она тут же перекинулась на необстрелянных солдат. Все полезли под вагоны, стали набиваться в здание вокзала, надеясь, что навес над головой спасет их. Разорвались бомбы, закачалась земля, ударная волна врезала по ушам. Так страшно потом никогда не было. Не знаю как, но вспомнил я вдолбленную мне в голову команду командира нашего взвода. И чтоб перебороть страх, закричал во весь голос: «По воздушной пикирующей цели! Прицел три!.. Упреждение один корпус… Огонь…» — и выстрелил. Я видел в стеклянной кабине летящего бомбардировщика фашистского пилота. Казалось, сейчас он врежется в меня, но самолеты развернулись и с воем помчались на эшелоны. Когда они, сделав круг, стали возвращаться, я снова закричал и не сразу услышал, как рядом открыли огонь бойцы, как на платформе вагона затараторил пулемет и как желтый с черными крестами бомбардировщик врезался в землю. Второй тут же повернул к своим. Вот в жизни как случается, — улыбнулся Виктор Васильевич, — я кричал от страха, а мне дали медаль за отвагу.

Налет бомбардировщиков большого вреда станции не причинил, и скоро наш эшелон двинулся на фронт. А я еще долго ничего не слышал. Эхо взрывов, гремевших на станции, заглушало все. И только слабые удары колес на рельсовых стыках как бы отзывались боем барабанов военного оркестра.

А потом фронт, окопы. Опять вой пикирующих бомбардировщиков. Первая контратака, ранение, темнота, из которой меня вырвал барабанный стук колес санитарного поезда.

«Бум-бум, бум-бум», — стучали колеса, будили во мне жизнь, возвращали из темной ночи в светлый день. И с каждым ударом появлялась надежда выжить. И снова бои…

— А какой самый памятный день на войне? — спросил Вовка, когда замолчал Виктор Васильевич.

— Все помню, все памятны.

— А какой самый-самый?

— Самый-самый? — повторил про себя Виктор Васильевич. — Был такой, когда благодаря собранным моей группой сведениям батальон, наступая на укрепленную оборону противника, не потерял ни одного человека убитым.

Заканчивалась тогда зима сорок пятого. Бои шли в Польше. Я тогда сержантом был. Погода была противная. Над землей висели туманы. Мокрые и липкие, они были хуже морозов. Пока идешь — вспотел, остановился — замерз. Мы не успевали отогреваться у костров. А под ногами расползался смешанный с грязью и прокопченный от пороха снег. Но стоило батальону придвинуться к высоте, как солнце все-таки пробило брешь в тумане и поле раскрылось перед линзами фашистских прицелов.

Командир батальона вызвал меня к себе и приказал провести разведку. Начал он официально: «Сержант Егоров…», а в конце уже не по-военному добавил: «Виктор, до победы недалеко, береги себя».

Мы подползли к колючей проволоке вражеской обороны и с близкого расстояния стали наблюдать за немцами. С вечера до утра и с утра до вечера лежали на мокром, не успевшем схватиться за ночь снегу и по малым, едва заметным приметам расшифровывали немецкую оборону. Оказалось, что ночью фашисты дежурили у пулеметов, утром сменялись, а днем в одно и то же время большая часть гарнизона уходила обедать в тыл.

Значит, в это время фашисты не ждали атаки. Они надеялись на прицельный пулеметный огонь, на минное поле, на колючую проволоку, на толстые стены своих дотов.

И именно на это время назначил атаку командир.

Ночью саперы проделали проходы в минных полях и подкопали четыре лаза под «ежами». И вот наконец ничего не подозревавшие немцы небольшими группками двинулись на обед. Час настал. Перед дотами разорвались дымовые снаряды. Ударила артиллерия, забили минометы. А солдаты батальона с криками «ура», забросав фашистов гранатами, ворвались на высоту.