Чтение онлайн

Вперевалочку, по-утиному ступая, Серафима внесла в горенку сковородочку с яичницей, поставила на металлический кружок на столе.

— Очухался наш хозяин,— тихо сказал Никита.— Полегчало ему... Только ты не завизжи от радости, а то с тебя станет!

Жена робко подошла к кровати, погладила Аникея по лежавшей на одеяле руке, горестно завздыхала:

— Что же ты это, Аникеюшка, надумал? Изводишь себя для людей, а заместо благодарности...

— Ладно, не расстраивайся, Сима,— успокаивал ее Аникей.— Руби утром голову курице да вари понаваристее суп, чтоб мне поскорее на ноги встать, а там мы еще посмотрим, кто кого!

Утром его разбудил нудно зудевший на кухне, как осенняя муха о стекло, голос Зябликовой. Аникей быстро обмотал голову полотенцем, напустил на лицо страдающее выражение, тихо застонал.

— Что с тобой, Аникеюшка? — вбежав в горенку, испуганно зашептала Серафима.— Плохо тебе?

— Сей-час... нрой-дет,— словно с трудом ворочая языком, натужно постанывая, ответил Аникей и минуту полежал с закрытыми глазами.— Кто это там пришел?

— Фенька это, зоотехник. Да не к спеху, невелик начальник — может и потом прийти.

— Нет, давай ее сюда. Отпустило уже. Дело не терпит...

Зябликова вошла осторожно, оглядываясь, точно боялась кого-то разбудить, но, едва увидев лежащего в кровати председателя, по привычке затянула свое.

— Это что ж такое, Аникей Ермолаевич!' Захожу нынче чуть свет на ферму, и на тебе — одни сплошные безобразия.

Аникей хорошо зпал манеру зоотехника начинать любой разговор с жалобы на кого-нибудь — на заведующего фермой, на ветеринарного врача, па доярок. Лицо у нее при этом всегда было обиженное, недовольное, словно ей незаслуженное оскорбление нанесли. Сегодня Лузгин не дал ей выговориться, остановил в самом начале:

— Перестань ныть, Феня! Верю, что ты и за хозяйство болеешь, и с утра все обежала. Сядь вон на стул да послушай.

Зябликова послушно присела к столу, вынула из кармана жакетки блокнот и карандаш; худощавое, постное лицо ее застыло в напряженном внимании.

— Перво-наперво перетасуй обе фермы,—говорил, точно диктовал, Лузгин.— Тех первотелок, что получше, переведи в коров, и пускай они по всей форме числятся за доярками, а тех, что похуже,— загони на старые конюшни...

Рука с карандашом застыла в воздухе.

— Кто ж там за ними будет ходить, Аникей Ермолаевич? Молоко у них перегорит, они запустятся!

— Ну и пускай перегорает,— не глядя на зоотехника, сказал Аникей.— Что, жалость взяла?

— А как же! — Зябликова оторвалась от стола, приподнялась, но, скованная вязким взглядом председателя, снова медленно опустилась на стул.— Ун? больно телки у нас бравые, Аникей Ермолаевич, раздоятся, красавицы будут, а не коровы! Породные ведь...

— А кого тебе больше жалко — себя или телок? — неожиданно оборвал ее Аникей.— А если через день-два комиссия на голову свалится? Что ты тогда запоешь?

— Ох, погубите вы меня, Аникей Ермолаевич! — тихо всхлипнув, заговорила Зябликова, засморкалась в платок.— А как же документы-то? Первотелки же по всем книгам числятся, и стельность их отмечали, и отел.

— Это но твоя печаль! Бумага для того и существует, чтоб на ней писать что хочешь. Мы этих телок в бычки переведем и отправим па мясопоставки. И опять-таки бу-дем в выигрыше, Премия и тебе отвалится как пить дать!.,,

— Да зачем мне эта промин...

– Раньше вроде не отказывалась,— заметил Аникей С укором и тут же приободрил:—Не вешай нос, Феня! И по ходи ты как ненастный день, поласковее с людьми будь, а то ведь ты но улыбнешься сроду, всех только пилишь и пилишь... Хоть бы вон с моей Серафимы взяла пример, штукатурилась бы, румяна наводила, а то иной раз смотреть на тебя — тоска смертная. На ферме, гляди, молоко враз свертывается, когда ты туда приходишь.

Зябликова молчала, обиженно подясав губы, и Аникей решил, что он немного перестарался.

— Ну ступай, да не дуйся на меня, это я тебе как отец родной говорю, добра желаю!..

Следом за зоотехником явился бухгалтер Шалымов. Не спрашивая разрешения, разделся в горенке, шмякнул на стол раздувшийся, как подушка, портфель, вынул, из нагрудного кармана расческу, причесал перед зеркалом жидкие волосы, прикрывая розоватую лысину, продул расческу, сунул ее на место и только тогда придвинул к кровати стул и деловито, обстоятельно уселся.

— Что это портфель у тебя брюхатый стал? — спросил Аникей.— Кирпичей ты туда для весу наложил, что ли?

— Если будем топиться, то мои бухгалтерские книги и за кирпичи сойдут,— неулыбчиво пошутил Шалымов.— Вчера после бури забежал в контору, взял на хранение домой. «А вдруг, думаю, они кое-кому срочно понадобятся?»

— Хитер, цифроед! — крикнул Аникей и даже потер от удовольствия руки.— Серафима! Живо чаю нам давай! Да поднеси Прокофию покрепче чего...

— Никаких градусов! — сухо отрезал Шалымов и озабоченно добавил: — Вот когда ликвидируем, заткнем эту дырку — тогда можно и позволить себе. А сейчас и без того жарко... Дело не шуточное — может и вот так кончиться...— Он положил два разведенных пальца, указательный и средний, на два других так же растопыренных пальца крест-накрест и поднял эту комбинацию на уровень председательских глаз.— Угадал? Решетка. Мы их будем видеть, а они нас нет.

— Куда ясней.— Лузгин откинулся на подушку и некоторое время молчал.— По острому ножу ходим... Сколько тебе надо дней, чтобы все книги переписать и навести, полный ажур? Для начала наведем порядок в животноводстве, остальное потерпит...

— Дня три-четыре, если отрывать не станешь. Возьму счетовода на помощь, и засядем с утра пораньше. Зябли-кова под рукой пусть будет.

Они уже допивали чай и заканчивали все расчеты, когда на кухне послышалась какая-то возня и на пороге горенки вырос Никита Ворожиев.

— Нютка к тебе рвется,— подмигивая, сказал он.— А Серафима, известно, дает ей от ворот поворот.

— Нашли время цапаться! — Аникей в сердцах сплюнул.— Небось, если в тюрьму определят, ни одна холера не придет навестить.

— Не допускать, значит, ее до тебя?

— Это почему? Разве она нам не полезный человек? Тебя, Никита, не остановить, так ты всех взашей вытолкаешь. Нюшка с пустыми руками не прибежит. Кличь ее да уйми Серафиму...

Шалимов забрал свой портфель и тоже удалился, а минуты через две в горенку степенно вошла Нюшка. По случаю прискорбного события она оделась во все темное, но, несмотря на монашеский наряд и явное желание 'выглядеть озабоченной и приунывшей, полные живого лукавства глаза и нежные, подвижные ямочки на щеках выдавали ее истинное настроение.

— Всю ночь глаз из-за тебя не сомкнула,— проговорила она быстрым, горячим шепотом.— Как растянулся ты, я чуть сознанию не лишилась, спасибо, бабы поддержали, а то бы тоже не хуже тебя грохнулась...

— Будет тебе притворяться-то,— улыбнулся Аникей.— Иди сюда, садись рядом...

— А если Серафима твоя влетит? Прямо как бешеная бросается. Что ты ее держишь в доме, привязал бы лучше на улице — тогда бы уж никто к тебе не вошел. Во всей деревне злее собаки бы не было.

— Накинь вон крючок на дверь, и дело с концом,— посоветовал Аникей.— А то разве дадут отвести душу?