Чтение онлайн

Аникей проснулся весь в поту, тяжело дыша, и не сразу сообразил, что рядом с кроватью стоит испуганная Серафима.

— Ну, чего ты? — грубо спросил он.

— Думала, помираешь,— еле выговорила Серафима.— Кричал по-дурному — ровно свинья, когда ее режут...

— Дура! Ишь чего плетет! — крикнул Аникей и, потирая опухшее от сна лицо, сел в кровати.— Иди-ка лучше собери на стол — гостья у меня сейчас будет...

— Уж не твоя ли бесстыжая? — Серафиму будто ужалили, голос ее поднялся до визга.— Убей меня, а я на порог ее не пущу!..

— Ладно, неси топор, я живо тебе голову отсеку,— лениво отозвался Аникей, спуская с кровати ноги и нашаривая шлепанцы.— Что ты в моих делах понимаешь, корова нетельная, а? Ишь глаза вылупила! Живо, говорю, еду готовь, Гневышеву я жду!

Он хотел по привычке стукнуть ее, но Серафима увернулась и убежала на кухню. Вздыхая, Аникей брился перед зеркалом, залепляя щеки пышными хлопьями пены, косился на себя недовольно. Вместо бровей лезет какая-то рыжая и жесткая, как проволока, щетина, торчат пучки волос из ушей, а там, где в молодости курчавился чуб, сквозила лысина, прикрытая жидкими прядями. Посмотришь, и делается тебе нехорошо, ненужной кажется вся суета. Ради чего, собственно, ты стараешься? Детей нет и не будет, от жены ни ласки, ни тепла, живет, как сухостойное дерево,—ни одного живого листа не выбросила. А он- все лезет куда-то напролом, терпит все опасности и людскую злобу, как будто впереди у него еще целая жизнь...

Первым явился брательник — стучал сапожищами на кухне, потом просунул в горницу небритое, будто замаранное сажей, лицо.

— Как самочувствие? — спросил он, подмигивая.— Я уж думал, после вчерашнего от тебя останутся кожа и кости...

— У меня не кожа, а барабан,— отшутился Аникей.— Чем сильнее по ней бьешь, тем она лучше звук дает!.. Позвал Авдотью?

— Да вон, кажись, чешет.— Ворожнев качнулся к окну.— Мне тут сидеть или желаешь с глазу на глаз?

Аникей тоже подошел к окну, сквозь кружево тюля смотрел, как доярка шла наискосок через улицу, чуть наклонясь вперед, понуря голову.

— Если понадобится, я тебе сделаю знак,— сказал Аникей и улыбнулся Никите.— И не будь в обиде, сейчас я поору на тебя для порядка...

И как только хлопнула дверь на кухне, Аникей натужно крикнул:

— Ежели ты мне брательник, то, думаешь, все тебе

позволено? Я те первому шкуру спущу!.. Тоже мне родия от старого бродня!..

Серафима ввела в горницу Авдотью Гневышеву, исчезла и тут же появилась с самоваром, засуетилась возле стола.

— Проходи, Авдотья Никифоровна! — улыбаясь, пригласил Лузгин.— Давненько ты у нас не была! А меня Никита надоумил — позови, мол, бабу, а то она, может, до сей поры носит камень за пазухой и думает, что мы на нее в обиде, а мы давно и забыли твои обидные слова — в жизни всякое бывает промеж своих людей. Присаживайся к столу...

— Не хочу я есть.— Авдотья затрясла головой, упорно глядя в пол.

— Да какая еда? Так, чайком побалуемся,— бодрился Аникей.— Садись...

— Ничего, я постою,— опустив руки вдоль туловища, одеревенело твердила доярка.— Говорите, зачем позвали, а то коровы меня ждут...

— Мы знаем, что за коров ты болеешь, переживаешь больше других. Но иной раз и о себе подумать не грех, о здоровье позаботиться... Может, болит у тебя чего, так мы путевку в санаторию исхлопочем, а?

— Здоровая я,— теребя концы платка, отвечала Авдотья, не поднимая глаз на председателя.— Пойду я, недосуг мне, ей-богу!

— А ежели здоровая, так чего дурь на себя напускаешь? — повысил голос Лузгин.— Ты думаешь, я не понял тогда, что ты нарочно в избе заперлась и нас не пустила? Ты мне в морду плюнула, а я должен утереться и спасибо сказать?

— Не трожь меня, Аникей Ермолаевич! — переступив с ноги на ногу, тихо попросила Авдотья.— Что было, в том я покаялась, а дальше так жить — с души воротит...

— Чудная ты баба, как я погляжу! — Лузгин покачал головой, придвинул доярке стул.— По твоей работе надо было бы давно в героях ходить, на всю область, а то и на целую державу греметь, а ты кураж разводишь, в святые лезешь. А святых не больно-то признают...

— Где уж мне в святые, честной быть и то нелегко! — Авдотья впервые подняла голову, посмотрела на председателя, не скрывая усмешки.— Мало я не по правде премий получила?

— Опять ты за свое! — досадуя, сказал Лузгин,— И премии твои честно заработанные, а как там на бумаге

у начальства получается, не все ли тебе равно? Ты своими руками надоила то, что записано? Своими. А что падой разделили не на десять, а на восемь коров, грех невеликий, и ты к нему непричастная. Я вот и теперь желаю, чтобы ты отобрала себе коров получше, все сделаем честно, по науке, и ты рекорд поставишь!..

— Чтобы доярки в меня пальцами тыкали? — Авдотья говорила теперь свободно, ровно была не в гостях, а у себя дома.— Нет уж, ты меня в это дело не тяни... Поищи другую, у которой совесть резиновая...

— Так. Выходит, больно сознательная? — исподволь пытал Аникей.— И корову свою в колхоз не продашь?

— Мне детей надо поднимать. А окромя молока, чем я их поддержу?

— А я-то думал, ты пример людям подашь,— тоскливо и, похоже, без притворства завздыхал Лузгин.— И корову первой приведешь, и план такой возьмешь, что все ахнут! Неужто гордости в тебе нету? Неужто на свой колхоз тебе наплевать? Вон ты даже нами брезгуешь — за стол не садишься. От квартиранта, что ль, набралась ума?

— Константина Андреевича ты сюда не вяжи! Он человек не твоего аршина! — Авдотья помолчала, окидывая разом и заставленный едой стол, и Серафиму, с напряженным вниманием следившую за разговором, и самодовольно ухмылявшегося Ворожиева, потом быстро придвинула стул и села.— Он нам не ровпя...

— Если он тебе по душе — не спорю! — Аникей словно шел на какие-то уступки.— Бог с ним! Он тут поживет да улетит в столицу, а нам с тобой еще век вековать... Никита, налей ей, чтоб душу разморозить!..

Ворожнев достал из буфета бутылку водки, разлил по трем стаканам.

— Бросьте, мужики! — Авдотья замотала головой,— Мне на ферму надо...

— Не сгорит твоя ферма! — Аникей поднял свой стакан, посмотрел на него сквозь ломившееся в горницу солнце.— За что выпьем? Ну, хотя бы за то, чтоб ты, Авдотья Никифоровна, сменила гнев на милость и поддержала нашу честь!

— Как работала, так и буду работать...— Авдотья помедлила, держа в чуть вздрагивающей руке стакан, потом, жмурясь, выпила и задохнулась.

— Вот это по-нашему, по-ударному! — похвалил Ворожнев и подал ей вилку с куском сала.— Закусывай и не стесняйся!

Аникей повел взглядом в сторону брательника, и Никита тут же начал шарить по карманам.

— Забыл спички... Схожу к Серафиме на кухню... Когда Лузгин и Авдотья остались одни, председатель придвинулся поближе к ней, заговорил с хмельной откровенностью и доверчивостью:

— Давай по-хорошему, Авдотья Никифоровна... Я тебя на божницу посадил, я могу тебя и снять с нее!.. Но я добра тебе желаю и детям твоим... Послушаешь меня — не прогадаешь!