Чтение онлайн

В избе пахло хлебом и чем-то еще едва уловимым. Егор приподнял голову с подушки, увидел подойник на столе, понял — пахло молоком. Утренним, парным. Анисья внесла его, не процедила и куда-то вышла.

И если бы не знать, что сегодня за день, не знать, что творится сейчас в каждой избе, он бы не поднялся так рано, полежал, подумал. На конюшне с утра Саввушка, можно бы и повременить.

Но как вспомнил, ровно пружиной выпрямило его. на кровати. Стараясь не будить ребятишек, вышел в сени, на крыльцо и тут остановился, уловив ласковый, нараспев

голос Анисьи:

— Ешь, моя красавица! Ешь досыта, вволюшку!..

Будто схватили сердце Егора в кулак и долго не разжимали. Он стоял, задохнувшись от боли и жалости, слушая, как нашептывает, напевает Анисья в сарае:

— Не вороти морду-то! Не вороти! Кто теперь будет баловать тебя? Кто?

Он хотел окликнуть Анисью, но раздумал, вернулся в избу, взял буханку хлеба, отрезал два больших ломтя, посолил круто солью, выловил из чугунка на шестке несколько картошек, сунул все это в карман тужурки и отправился на конюшню. Дул ветер в лицо, пылила дорога, подслеповато щурились окна изб, хлопали двери — видно, деревня сегодня проснулась раньше обычного, а многие, гляди, и вовсе провели ночь без сна...

День показался Егору изнуряюще долгим. Лошади не были в разгоне — мало кто вышел в поле на работу, никто не явился просить подводу для своих нужд. К вечеру он уже знал, что многие отвели своих коров, но еще крепился, будто держал себя на невидимой привязи, тешил несбыточной придумкой: а вдруг кто-то в последний час остановит зарвавшегося Аникея и вся эта затея рухнет? Мало ли чего не бывает в жизни, и тогда ему незачем будет ломать себя через силу...

Домой он пробрался глухим проулком, около своего двора затаился, прислушался. Не хотелось лишний раз

терзать жену и детей, но стоило ему стукнуть калиткой, как на крыльцо высыпали ребятишки — впереди худенький Миша, за ним Аленка, накинувшая на плечи материнский платок, такая же строгая лицом, как Анисья, возле них косолапо топтался младший, отцов любимец.

— А мать где? — спросил Егор. .

— В избе, где же...— ответила Аленка.

Дети стояли рядком и сторожили каждое его движение, так что Егор почувствовал себя будто связанным.

— Поведешь, тять? — спросил Миша.

— Все поведут, сынок... А мы чем лучше? Ребятишки молчали.

— И телочку тоже отдашь? — неуверенно спросил младший.

— Не-ет, телочку оставим...— Егор еле выдавливал слова.— Скажите матери, что я пойду...

Пока он выводил корову, Алена сбегала в избу и вернулась.

— Мамка сказала, пускай ведет!

Он дернул за веревку, корова нехотя ступала за ним, точно была в неведении, куда это тянет ее хозяин в столь поздний час.

В тот вечер в избе было особенно тихо, как после похорон; ходили присмирев, говорили шепотом. За стол не сели, пока не вернулся отец; ребятишки старательно скребли ложками дно чашки с кашей, перед каждым стояла кружка, полная молока. Они запивали кашу молоком, шмыгали носами и не смотрели на отца.

Огонь в ту ночь не гасили совсем — лампа до свету горела с привернутым фитилем и стала блекнуть лишь в рассветном сумраке.

Когда Егор открыл глаза, Анисья, одетая по-будничному, уже хлопотала у стола.

— Куда ты в такую рань?

— Провожу Милку в стадо, все бабы идут.— Голос Анисьи был ломкий, как после тяжелой и долгой болезни.— Нынче их на тот берег будут переправлять на пароме, на луга...

— Не сыпь соль на рану, и так на тебе лица нет!

— Сыпь не сыпь, пока болячка не отвалится — не отдерешь.

Егор не стал ее отговаривать, натянул тужурку, кепку на самые глаза, и они вышли.

Они думали, что явятся на скотный двор первыми, но еще издали увидели толпившихся у загона колхозников,

оттуда неслись крики и пощелкивание кнута. По загону среди стада разномастных коров толкался пастух Ерема, тощий, высокий, в теплой шапке и драных валенках с калошами из автомобильной камеры.

— Вон и наша Милка,— дергая Егора за рукав, зашептала Анисья, меняясь в лице.

Но Егор даже не посмотрел в ту сторону, разом охватывая взглядом быстро растущую толпу, примечая в ней посторонних, приехавших, видно, поглазеть на даровое зрелище. У изгороди рядом с Лузгиным крутился какой-то совсем незнакомый человек в черном берете и кожаной куртке с «молнией». Толстый и юркий не по летам, он размахивал руками, говорил громко, захлебываясь, словно что-то здесь его воодушевляло.

— Что за человек? — подойдя к Корнею, спросил Егор.

— На кино сымать будут.— Корней махнул рукой.— В самый раз придумали — и поревем и повеселимся...

Егор подвинулся ближе и увидел висящий на груди кинооператора аппарат с двумя вороно блеснувшими дулами окуляров. Кинооператор нетерпеливо дергал замочек «молнии», распахивая куртку, и не переставая говорил:

— Значит, порядок будет такой.— Он отчаянно жестикулировал, точно командовал целым полком.— Крупным планом мы дадим одну из ваших знатных доярок — она ведет в колхоз свою корову... Белый халат для нее найдется?

— Белые они не носят, но раз надо — найдем,— сказал Лузгин и тревожно поискал кого-то глазами в толпе.— Никита, не видал Гневышеву?

— Пока не видать...

— Затем мы снимем общий план и весь проход стада по деревне. Ясно?

— Надо бы выгонять, Аникей,— ощупывая колючим взглядом толпу, сказал Ворожнез.

— Ни в коем случае!—Кинооператор замахал руками.— Я не могу снимать без солнца!.. Что вам стоит повременить? А вас,— он оценивающе окинул Лузгина,— вас мы дадим на пароме, когда туда подойдет стадо. Вы будете встречать его...

— Тогда, Никита, ты тут распоряжайся, а я поеду готовить паром.— Лузгин перевалил тучное тело через изгородь и пошел к стоявшему в стороне «газику».— Не мешкайте только, как солнце покажется!..

Кинооператор стал что-то нашептывать Ксении, и та в ответ согласно кивала головой. Анисья оторвалась от Егора и суетилась где-то среди баб, и Дымшаков снова вернулся к весам, у которых по-коршунячьи сутулился Корней.

— Не по-твоему вышло, Егор.— Корней поднял голову и бросил на Дымшакова одичалый, полный тоски взгляд.— Вон что творит, и никакого закона на него нет!.. Уж на что ты кремень, хоть огонь из тебя высекай, но и тебя скрутило... Если б знал, что такой разор будет, сроду бы не пошел иа ферму робить...

— Не те слова говоришь, шурин,—отмахнулся Егор.— Когда всей деревне тяжело, какой прок, что мне одному будет полегче?

— Да я не укоряю тебя...— Корней закрыл ладонью глаза, будто что-то подступило к его сердцу и стеснило дыхание.— Схлестывались мы с тобой, спорили не раз, а все же я думал: покуда Дымшак на ногах стоит, можно верить, что жизнь повернет, куда надо...

— А кто тебе сказал, что я от своего отступился? — Сузив глаза, Егор глядел на волновавшуюся вокруг загона толпу.— Просто не хочу на особицу от всех жить... А руки мне никто не связал, и в овечку я не обратился... Так что ты напрасно, шурин, меня в дезертиры определил — еще придет наш час, и мы Аникея скрутим, иначе мне никакой жизни не будет... Не для того я в партии состою, чтоб на милость Аникею сдаваться...