Чтение онлайн

— Оте-ец! Остановись!.. Я не могу!.. Не доеду!.. Уйдите все! Уй-ди-те, умо-о-лякьу вас!..

Они сняли ее с телеги, отнесли в сторону от дороги и положили за темным кустом на одеяло, и Ксения истошно завыла, судорожно напрягаясь, цепляясь за жесткую траву... Потом ее слуха коснулся сверлящий визг и голодное хрюканье, и Ксении показалось, что она бредит.

— Что это такое? — крикнула она.— Васена! Что это такое?

— Не волнуйся, Ксюш, не волнуйся! — зашептала сидевшая у изголовья сестра.— Это свиней везут в клетках на мясопоставки! Вот они и надрываются!..

Под руку Ксении попался стебель полыни, она выхватила его с корнем, разгрызла, и отравная горечь опалила рот. Над нею нависал косматый куст, где-то далеко, на

самом краю степи, вспыхивали и трепетали бледные сполохи, отсветы сухой грозы, громыхали на дороге тяжелые машины, дымно курилась в свете фар густая пыль, она забивала глотку и обессиливала...

Ксения не сразу поняла, что муки ее кончились, боль и напряжение вдруг ушли, в ногах закопошилось что-то горячее и мокрое, и она услышала пронзительный плач, от которого у нее дрогнуло и зашлось сердце. Фельдшерица кутала это живое и плачущее существо в пеленки, смеялась, и смех ее казался Ксении странным и неуместным.

— С доченькой вас! С доченькой!

Ксения лежала будто раздавленная, ноги ее омертвели, стали ватными, и она не могла свести колени. Девочка плакала, не переставая, точно жаловалась, и Ксения подумала, что фельдшерица, наверное, грубо пеленает ее, и вслед за этой мыслью набежал, накатил страх — не урода ли она родила.

— Покажите мне ее! — Ей показалось, что ее не услышали, и она властно и требовательно повторила: — Покажите мне ее! Дайте ее сюда!..

Время шло уже к ночи, когда Авдотья постучалась к Дымшаковым. Ребятишки давно спали, Анисья, убрав со стола, чинила платьишко дочери, Егор сидел на лавке, разув одну ногу, и, подняв сапог к свету, разглядывал отставшую подошву. Ответив на приветствие Гневышевой, постучал прокуренным пальцем но каблуку с железной, наполовину стершейся подковкой.

— Каши просят! — И, вздохнув, сокрушенно добавил: — Ну, скажи, горит на мне обувка! Не успею надеть — и уже сымай, прохудилась...

Авдотья скинула с головы платок, открыв уложенные кругами косы, присела к столу, покрытому новой пахучей клеенкой.

— Извиняй, Егор Матвеевич, что так припозднилась,— проговорила она, не справляясь с дыханием после быстрой ходьбы.— Пока с фермы прибежала да своих утихомирила, а на дворе уж глаз выколи...

— Да чего ты поклоны бьешь? — Егор усмехнулся.— Первый день меня знаешь, что ли?

Он кинул портянку под лавку, надел на босу ногу сапог, придвинулся к столу, достал кисет.

— Видишь, какое дело, Егор Матвеевич.— Она словно не решалась сразу поведать о том, чего ради явилась в неурочное время.— Надо бы в Москву тебе съездить и похлопотать за нас всех, а?..

— Дошел сегодня и твой черед? — быстро спросил Егор.— Вызывал Коробин?

— Битый час нынче надо мной изгалялся! — Авдотья помолчала, собираясь с силами.— Или, мол, корову веди, или партийный билет на стол! Для чего же, спрашиваю, вы партию так ставите? Значит, если сведу корову — буду сознательная, пригодная, а если откажусь, то вы уж меня и за свою считать пе будете?

— Ну и как же ты? На чем порешила?

— Сам смекай, раз к тебе пришла...

Егор свернул толстую цигарку из обрывка газеты, привстав с лавки, потянулся к лампе, пососал, пока не потемнел хвостик цигарки, не затеплился искоркой.

— В Москву легко за песнями ехать, а с голыми руками и соваться нечего!..

— Зачем с голыми? Письмо повезешь, все подпишут. У кого душа в пятках не ночует!.. Я же не от одной себя к тебе явилась... Мажаров тоже это дело одобряет...

Анисья стояла у печки, будто пригорюнившись, сложив руки на груди, усталая и дремотная, но было очевидно, что она не пропускает ни слова. Обычно она не имела привычки встревать в разговор, если дело не касалось ее кровно, но тут не вытерпела.

— Да не вяжите вы его новой веревкой! Не вяжите! — тоскливо запричитала она.— Мало ему накостыляли по шее? Мало? Хотите совсем доконать мужика? У него вон дети растут, от земли не видать, их поднимать надо!.. Ты погляди, на кого он стал похож — чисто почернел, обуглился, как полено в печке!.. Не трожьте его! Найдите кого помоложе...

Авдотья слушала ее, не прерывая, лишь в глазах ее сквозила непривычная суровинка, будто их сковывало ледком.

— Не голоси зря, Нисятка! — не то утешая, не то укоряя Анисью, тихо ответила она.— На то он и Дымша-ков, чтоб ему больше других доставалось. Не какой-нибудь пристебай, за три медных гроша купленный! А шишки и пышки поровну в жизни не делятся, кто за других страдает, тот иной раз дотла горит — такая уж судьба!

По лицу ее прошла тень, но голос звучал напряженно:

— Я одна маюсь с ребятами, а совесть не продаю. А ежели Егор за твою юбку спрячется, что тогда нам, бедным бабам, делать? Нет, ты уж его, как наседка, не прикрывай собой!..

— А кто ж за него вступится, если я не пожалею? — понимая, что ей, как всегда, придется смириться с чужой волей, но не желая выглядеть неправой, ответила Анисья.— Да и как его одного отпускать? Не знаешь ты его, что ли? Если он там закусит удила, разве кто сторонний удержит его? Сам расшибется и других подавит — чисто бешеный делается, когда что не по правде!

— Можно и на пару с кем-нибудь отправить,— размышляла Авдотья.— На мой бабий ум, так я б уговорила братца твоего, Корнея. Мужик он самостоятельный, от людей уважение имеет, да и нравом потише, в случае чего схватит Егора за руку...

— А на какие шиши они будут разъезжать? — сердито спросила Анисья.— Не ближен свет ехать, а Москва — она деньги любит!

— Не бойся, денег мы насобираем. Что одному не под силу, то все поднимут, как соломину.— Авдотья сунула руку в карман тужурки и разжала на ладони смятую пятирублевку.— Вот, берите, на развод!.. Завтра другие принесут, так что голодать им не придется!

— За правду не грех и поголодать! — Егор вздохнул, распрямил плечи.

— Из Новых Выселок, говорят, тоже двое отправились в Москву! — неожиданно переходя на шепот, сообщила Авдотья.— Слышали, что там делается? Я только нынче узнала...

В Новых Выселках последнее время стали прославлять одну доярку. О ней заговорили в области, имя ее начали упоминать в районной газете, во всех сводках ей отводили первое место. Земляки в шутку называли ее «героиней без пяти минут», а сама она уже всерьез верила, что награда не за горами. Коровы у нее были куда лучше, чем у других доярок, кормов ей отпускали больше; выделили на ферме специальный закуток, отгородили дощатой перегородкой. К прославленной доярке постоянно наведывались корреспонденты и целые делегации из других районов, и она охотно делилась своим опытом. По ее словам выходило, что «секрет» ее успеха заключается в том, что она строго следовала научным советам, выдерживала рационы кормления и искусно делала массаж вымени. Не

совсем понятно было только, почему таких результатов ие могут достичь ее подруги по ферме, но и тут был наготове ответ — не все люди одинаковы и на производстве, да и в любом другом деле. Что ж, видимо, так, соглашались те, кто сомневался, и все прощались с дояркой, довольные тем, что познакомились с ней и увидели, как она работает. Слава ее все росла, о ней начал упоминать на совещаниях Пробатов, а Коробин без нее не начинал ни одного актива, где она непременно сидела за столом президиума, потом выступала, да так ловко, с прибауточками и шутками, что зал отвечал ей радостным смехом и долго хлопал в ладоши. Все шло бы так и дальше, если бы, на беду ее, не вернулся из армии отслуживший свой срок сержант. В деревне сержанта ждала невеста, тоже доярка, быстро сыграли свадьбу, и, так как должности ему сразу подходящей не нашлось, его определили учетчиком на ферму, поближе к жене. По армейской привычке сержант нес свою службу аккуратно и дотошно, завел толстый журнал, записывал туда каждый надоенный литр молока, проставлял и жирность, строго учитывал расход кормов. Он был доволен и легкой работой, и тем, что тут же бегает мимо него молодая жена, что он всегда может подойти к ней, полюбоваться, как она доит коров, сказать ей ласковое слово, коснуться ее плеча, подмигнуть, вгоняя ее в краску. Одно было ему обидно: молодая жена его, сколько ни старалась, не могла и наполовину приблизиться к результатам знаменитой доярки, хоть все делала по ее советам, переняла всю ее ловкость и сноровку. И тогда сержант, на свой страх и риск, решил выведать «секрет» знаменитой доярки, то, что, по всей видимости, она хранила в тайне от других. Он являлся на ферму еще затемно, забирался на перекрытие, под самую крышу, и оттуда, согнувшись в три погибели, наблюдал за каждой ее дойкой. И на четвертый день углядел: подоив коров, доярка взяла пустое ведро, отвернула кран водопровода, наполнила ведро до краев и, подойдя к бидону с молоком, быстро вылила туда воду. У сержанта перехватило дыхание, потом он, как коршун, сорвался вниз, закричал: «Так вот ты как добиваешься своих рекордов, гадина!» С дояркой сделалось дурно, на шум сбежались товарки, привели ее в чувство. Она чуть не валялась в ногах у сержанта, говоря, что сделала это первый раз в жизни, но тот остался глух к ее словам. Погрузив на телегу бидоны, он отвез их на сдаточный пункт и велел определить жирность во всех бидонах, а не в одном, как это в виде особого доверия делали раньше. Оттуда он