Чтение онлайн

прямым ходом бросился в бухгалтерию. Когда он сличил свои записи в журнале учета со сводками, которые посылались в район, то все стало ясным. Каждый день знаменитой доярке дополнительно приписывались десятки литров, которые якобы поступали от нее на выпойку телят и другие колхозные нужды. В бухгалтерии забегали, засуетились, будто открыли настежь все окна, такой там поднялся сквознячок. Председатель тут же зазвал сержанта к себе в кабинет, хотел замять скандал, уладить все миром, но сержант не позарился на посулы и не испугался угроз. Он сам был немалой угрозой председателю и, покинув его кабинет, пошел по деревне, останавливаясь у каждой избы и рассказывая о том, что вскрыл сегодня на ферме. К вечеру в правление явились коммунисты и потребовали, чтобы парторг открыл собрание. Они тут же освободили его от обязанностей, а на его место выбрали сержанта. А народ все подходил и подходил, и новый парторг сказал председателю колхоза, что он бы на его месте тоже провел общее собрание, и тот, напуганный участью парторга, согласился, и люди повалили в клуб. Колхозники сняли и председателя, решив отдать его под суд за очковтирательство и обман. Не дожидаясь конца собрания, он побежал в кабинет и позвонил Коровину. Собрание продолжалось без него, сержант вносил одно предложение за другим, и люди, до отказа набившие клуб, взметывали кверху руки. Они отстранили от работы и бухгалтера и доярку, велели ей вернуть все премии, полученные от колхоза,—радиоприемник, швейную машину, поросенка. Коробин прибыл незамедлительно, пытался отменить эти решения, но люди не стали его слушать. «Вы знали, что сводки дутые? — кричали они в ответ.— Скажите честно народу! Знали или нет?» Он так и уехал ни с чем, заявив, что райком и райисполком не признают такого собрания. А сержант и молодой секретарь комсомольской организации укатили в Москву добиваться правды...

— Вот отчего Коробин сегодня был смурной,— досказала Авдотья.— Вроде и строжится и грозит, а сам побаивается!.. Кабы знатьё, я бы с ним еще похлестче разговаривала!

Егор слушал Авдотью, вскрикивая от нетерпения и радости, то и дело оглядывался на жену.

— Порадовала ты меня сегодня, Авдотья Никифоров-на, дай я тебя расцелую! — Егор встал, и не успела женщина отстраниться, как он по-мужски сильно обнял ее.— Вот бы все были такие, как ты!

Авдотья ушла, а он долго не мог успокоиться, тряс за плечи Анисью, шептал:

— Слышала, что делается, а? Сильны мужики!.. Сильны!

Всю ночь он лежал, уставясь немигающими глазами в сумеречный потолок, в губах его не гас окурок, мерцал, раздуваясь при затяжках, посверкивал, как светлячок. Анисья засыпала, вновь просыпалась, ворчала в сердцах:

— Да спи ты, окаянный!.. Ну чего изводишь себя? Горе ты мое луковое!..

Но Егор был уже далеко от нее, вышагивал по Москве, терялся в ее озаренных светом улицах. Ему довелось видеть столицу в своей жизни дважды, и оба раза мельком,— когда проезжал мимо нее на фронт и когда возвращался обратно после победы домой. Первый раз она проплыла на рассвете, в жгучей морозной дымке, насупленная и малолюдная, ощетинившаяся зенитными батареями, железными надолбами, второй — в теплый июньский полдень, пронеслась, как на цветной карусели, звенящая, хмельная, с толпами женщин на перронах, они бросали в теплушки цветы, приготовленные для других, и Егору повезло — он стоял у распахнутой настежь двери, сжатый солдатскими плечами, но изловчился и поймал па лету букет — росный, душистый, и чуть не разревелся, как маленький, от нахлынувшего счастья... Когда это было? Да и было ли на самом деле или привиделось в далеком сне?.. . Два дня прошли в лихорадке сборов. С утра до позднего вечера к Дымшаковым забегали женщины, молча совали трояки, пятерки и так же молча исчезали. Одни присылали парнишку или девчонку вроде бы затем, чтобы вернуть взятые в долг деньги, другие делали все открыто, не таясь, но таких было немного, иные удивляли Егора своей смелостью, другие — трусостью и робостью, а третьи — загадочностью. Заговорщически подмигнув, отдала свою пятерку Нюшка и пошла прочь, напевая. Чудно получилось с Прохором Цапкиным. Он бежал по улице, чумовой после похмелья, пиджак нараспашку, нечесаный чуб болтается, как мочалка, натолкнулся на Егора, с минуту смотрел, будто не узнавая, потом что-то затеплилось в его глазах. Помычав, он сам опустил кулак в карман Егора, разжал его там, оставляя скомканные деньги, проговорил, дыша винным перегаром: «В случае чего рвись к самому главному! Действуй в таком разрезе!» И, отскочив от Дымша-кова, словно подходил к нему прикурить, размашисто зашагал дальше. Но, пожалуй, больше всего поразил Егора

бригадир Тырцев. Он явился чуть свет на конюшню, топтался около лошадей, сутуло гнулся, покашливая в кулак, пока не осмелился: «Говорят, в Москву собираешься?» Егор сделал вид, что не расслышал. Но Ефим не обиделся, вытянул из кожаного бумажника десятку и протянул ему: «На вот, бери! Может, пригодится!» В первую минуту Егор хотел оттолкнуть его руку, крикнуть что-то обидное этому аникеевскому холую, но сдержался и молча взял деньги. Если в мужике заговорила совесть, значит, не до конца его сломали, значит, еще не угасла в нем искорка, которую можно раздуть. Не стоит ни на ком ставить крест, даже на самом пропащем на первый взгляд человеке...

В последний вечер, в сумерки, зашла Черкашина и принесла записку двоюродному брату, жившему в Москве.

— Не виделись мы с братаном несколько лет — сколько раз звал в гости, а я все никак не соберусь.— Она прошлась по избе, задымила папиросой.— Поможет ли чем, не знаю, но приютить у себя должен, или он мне не родня! Так и скажите ему в случае чего.— Она наморщила смуглый лоб, словно силилась вспомнить, что еще хотела сказать им на прощанье.— Не мне, мужики, учить вас уму-разуму — дело само покажет, но помните, не в чужой город едете, а в свою столицу, и стучитесь во все двери, как в свои!..

И уже к ночи снова заскочила Авдотья, положила на стол лист бумаги, густо усеянный закорючками подписей.

— Уломала, да не всех! — Она печально вздохнула.— Деньги дают все, а подписываться некоторые боятся. Но все ж вон сколько фамилий проставили — гляди.

Егор глядел во все глаза, и губы его растягивала улыбка.

— Здорово! Я так, по совести, не ожидал, что почти вся Черемшанка подпишется! Ты пойми, если человек поставил тут свое имя, его через колено не сломаешь!

Оказалось, что легче было собрать деньги и подписи, чем уговорить Корнея. Уперся мужик, и ни в какую: «Чего я там забыл, в Москве? Кто там нас ждет? Да и зряшная эта затея!» И только когда его стала совестить родная семья, он сдался:

— Ладно, пусть будет по-вашему, но наперед знайте, что ничего мы не выходим!

Когда стемнело, они вскинули заплечные мешки, куда положили харч и по смене белья, по обычаю, присели на лавку перед дальней дорогой и, обняв родных и близких, шагнули через порог...

Москва открылась под вечер, в зареве огней, гомоне, звоне. Поезд медленно полз вдоль перрона, мимо пестро и ярко одетой толпы, подмывающе-радостно на весь вагон гремел марш, пассажиры нетерпеливо лезли к выходу, забивали узкий проход чемоданами, узлами, корзинами. Было что-то торжественное в этом прибытии в столицу, праздничное настроение, как ветер, обвевало всех, даже дети притихли на руках, полуоткрыв рты, широко распахнув удивленные глаза...

Егора и Корнея вместе со всеми вынесло на перрон, потом на шумную привокзальную площадь, бросило в суету не знающего тишины города. Егор был не робкого десятка человек —и в войну до самого Берлина дошел, и немало повидал за свою жизнь, но тут будто сжался весь, замкнулся, и только диковатые глаза его все время были настороже, чтобы ничего не пропустить зря, не оплошать. Но держался он все равно смелее, чем Корней, который хотя и прожил несколько лет в городе, но совсем потерялся среди сутолоки и гама. Людей было много — в глазах рябило, а никому до него нет дела, один он, как щепка, брошенная в бурный поток, и несет его неведомо куда. Хорошо, что отправились в такой путь вдвоем...

Подчиняясь торопливой толпе, спустились в сверкающее огнями метро, здесь, как в светлом и просторном доме, вроде было потише, они огляделись, расспросили, как им добраться по нужному адресу. Оказалось, попали удачно — родственник Черкашиной жил в одном из переулков на Таганке, и туда можно было доехать на метро. Корней повеселел, смелее поглядывал по сторонам, но все же чувствовал, хотя и не признавался в этом Егору, что его удручает не только суета и толкотня, но и собственная одежда. Надел как будто лучшее, что у него было, пиджак совсем новый, несколько раз надеванный, брюки ношеные, но добротные, сапоги так надраивал, что они и теперь еще блестели, отражали свет. И все же городские выделялись — были одеты, может, не богаче их, но красивее... Когда выбрались из метро и шагали уже по улице, прямо под ноги кинулась белая кудлатая собачонка, словно комок шерсти, и залилась, как звонок. Егор сердито цыкнул на нее, но собачонка не откатывалась, а лаяла, дергая тонким, как у змеи, язычком, пока ее не оттащил в сторону туго натянутый ремешок. Корней приметил, что лаяла она только на

них. Вроде не из-за чего было расстраиваться, но у Корнея от встречи с этой паршивой собачонкой остался нехороший осадок на душе. Подправил настроение милиционер, к которому они обратились. Он высунулся из прозрачного стакана, где находился на посту, и растолковал им, как найти нужный переулок, да так подробно, что они больше уже никого не спрашивали.

Дом был старый, кирпичный, на шесть этажей, у каждого подъезда горела лампочка под козырьком, так что они живо отыскали и этаж и квартиру, где проживал брат Чер-кашиной. Сначала очутились в длинном, скупо освещенном и неуютном коридоре, по обе стороны шли двери, одна дверь была раскрыта настежь, из проема падала яркая полоса света, неслись женские голоса. Оттуда выкатилась на трехколесном велосипеде кудрявая белокурая девочка, звякнула звоночком: «Вы к кому?» — и тут же, не слезая с машины, завертела педалями, и Егор с Корнеем двинулись следом за ней. «Вот здесь!» — сказала девочка и поехала дальше. За дверью, около которой они стояли, гудели рассерженные голоса — похоже, там крупно ссорились. Егор и Корней переглянулись — стучать или подождать? Однако торчать у чужой двери тоже было неудобно, и Егор решительно, но с должным уважением, не очень сильно три раза ударил сжатым кулаком.

— Да! Да! — недовольно отозвались из глубины квартиры.

В крохотной прихожей их никто не встретил, и опять вышла неприятная заминка. А сердитый мужской голос выговаривал:

— Деньги еще сама не научилась зарабатывать, а счету им не знаешь!.. Это ж надо — последний рубль на такси прокатывать!

 Егор дал знать о себе ненатуральным кашлем, и тогда, раздвинув рукой занавеси, в дверях показался тучный рыжеволосый мужчина в шлепанцах на босу ногу. В его пухлые, по-женски округлые плечи врезались темные подтяжки, на нем были форменные брюки — широкие, черные, отороченные синим кантом.