Чтение онлайн

— Боярин может тебя услышать, о бек! — вполголоса напомнил Юнис.

— Нечестное ухо гласа истины не уловит. — Чуть заметная жесткая усмешка проступила под седыми усами старого воина.

— Не гневайся, славный бек! — негромко возразил алай-чауш. — Но он ведь с нами. Оставил своих и вот…

— Если вас коснется хорошее, это их огорчает, если вас постигнет дурное, они радуются этому, — произнес опять по Корану Пири-бек. — Разве ты не знаешь, о сын мой, что написал о кяфирах в Книге всевышний, хвала ему вовеки веков! Боюсь, не знаешь все-таки, — с прежней усмешкой продолжал бек. — Ибо сказано еще: о вы, которые уверовали! Не берите иудеев и христиан друзьями! А если кто из вас берет их к себе в друзья, тот и сам из них.

Юнис-бек промолчал. Эти слова укора касались уже не Винтилэ; Юнис не мог стать другом человека, предавшего свой народ. Это было сказано о Войку.

Пири-бек хотел добавить, что было еще в Коране о таких опасных заблуждениях: «Пусть верующие не берут себе близкими неверных; а кто сделает это, тот чужд аллаху.» Но продолжать не стал: раздался быстрый конский топот, и из-за поворота к ним подскакал второй алай-чауш, ехавший с мунтянами в дозоре. Впереди, доложил молодой ага, показалась толпа неверных, безоружная толпа.

Сераскер пришпорил коня. Вскоре на дороге действительно появилась толпа — две-три сотни пеших путников, окруженных конными куртянами Лайоты. Пири-бек и ближние аги подъехали ближе. Безмолвно сгрудившиеся на дороге люди были одеты кто во что горазд, дорогие платья соседствовали с домотканными суманами. Но вся одежда, суконная и посконная, висела на них клочьями под слоем черной пыли. Путники были измождены, некоторые еле держались на ногах, опираясь на посохи или поддерживаемые товарищами. И еще одно бросалось в глаза: все были того возраста, который считался преклонным, многие выглядели даже глубокими старцами.

Подошли янычары, не ломая порядка встали позади начальника войска. С удивлением глядели на старых людей, не опускавших глаз, не склонявших голов перед встреченной ими силой.

— Кто вы? — перевел вопрос сераскера Винтилэ. — Отвечайте славному воеводе, начальнику осман!

— Мы прибеги, боярин, — отвечал стоявший в первом ряду путников статный, белобородый мужчина. — Идем в свою землю из Семиградья.

— Что же вы там искали, за горами? — усмехнулся Винтилэ.

— Говоришь вроде по-нашему, — молвил старец. — Стало быть, должен знать. От разных бед, в разное время бежали мы за карпатские леса, к немцам, сасам и мадьярам, к тамошним валахам. При разных господарях, многие — при нынешнем. Теперь возвращаемся домой. Спросишь, кто звал нас обратно? Глас великой беды. Глас беды, постигшей ныне Землю Молдавскую.

— Говоришь ты, старик, складно. А как до дела дойдет? Тебе ведь не только сабли — палки не поднять. Да и где они, ваши сабли, кони?

— За Ойтузом лихие люди все отняли, — отвечал старик. — Что поделаешь, силы у нас уже не те. Зато мы теперь в своей земле и ее участь разделим до конца.

Выслушав перевод Винтилэ, Пири-бек долго размышлял, устремив бесстрастный взор поверх старцев-беженцев, безучастно ожидавших его решения. Эти люди, в большинстве его ровесники, не несли в свою землю ничего, кроме яростного упорства, поддерживавшего их, жалких и немощных, на трудном пути. Это так, ни один из них не поднимет уже и камня, чтобы бросить его в аскеров. Но в скольких кяфиров, молодых и сильных, перельется на сей земле лютое упорство, пылающее в их выцветших глазах!

— Что скажешь, мой Юнис? — с затаенным коварством спросил сераскер.

— Пусть идут своей дорогой, — беспечно ответил молодой бек. — Это воинство уже никому не страшно.

— Ты напрасно их не боишься, о сын неустрашимого Исы, — сказал бек. — Ибо не меч врага страшен, но дух. Чтобы сей порочный дух был в аду, а не парил над верными, эти люди должны умереть.

Пири-бек подал знак, давно известный его янычарам и бешлиям, объехал толпу обреченных старцев и продолжил свой путь. Плохо, очень плохо чауш-несмышленыш усваивает уроки, словом и делом преподносимые ему старым беком, к которому, как думал сераскер, как раз для того султан и приставил юнца.

Пири-бек Мухаммед, выросший в военачальники из простых солдат, недаром досадовал на Юниса. Юнис в его глазах был барчук. Весь в отца, сын Исы знал свое дело воина, был в походе неутомим и неприхотлив, в бою — отчаянно смел, в рубке на саблях — мастер. Не по годам закаленный телесно в войнах, которые ему довелось пройти, Юнис-бек не прошел, однако, закалку духом, нужную газию ислама, бойцу священной войны, которую уже не первое столетие вел народ Осман-бея, первого султана турок. Душа Юниса не прошла закалки в огне беспредельной веры, ведущей истинных муджахидов, а значит, Юнис не мог до конца спасти ее пред судом аллаха — справедливого, милосердного, вечного. Ибо подвиг без полной веры, беспредельной, как даль пустыни, — не подвиг и не угоден небу. Юнис-бек, избалованный барчук, просто любит забаву, называемую войной, не более. А от всего, что не может его увлечь, как забава и игра, отворачивается с непосредственностью и простотой дитяти. Может быть — потому, что этот парень еще и вправду — дитя? Может, он еще повзрослеет, прозреет?

Вечерело, когда войско набожного бека подошло к укромной долине среди лесистых холмов, где дымились костры небольшого лагеря. Пири-бек Мухаммед приказал остановиться для ночлега. И вскоре в шатре сераскера собралось несколько человек — осман и молдавских бояр, которые ждали их в этом месте.

— С сим листом, высокородный бек, задуманное свершится без труда, — сказал Ионашку Карабэц по-турецки, извлекая из кожаного футляра и разворачивая перед Пири-беком грамоту, начертанную на золотистом веницейском пергаменте наилучшей выделки. — Писано, можно сказать, любимейшим дьяком воеводы Штефана.

— А печати? — спросил бек, недоверчиво щураясь. — Подделаны?

— Самые что ни на есть доподлинные, славный сераскер, — заверил Ионашку. — Мы сняли их с других грамот и привесили к нашей, да так, что этого не заметил бы сам Тоадер, главный дьяк проклятого Штефаницы.

— Дьяк не заметит — хорошо. А Влайку-пыркэлаб? — с сомнением спросил Винтилэ.

— Тем более, пане Василе. Тем более. Ведь у нас будет живое подтверждение — человек, чья рука это и писала.

— Можно ли до конца верить пленному дьяку? — настаивал Винтилэ.

Вместо ответа Карабэц приподнял полу шатра. Снаружи, прижавшись друг к другу, в свете факелов стояли окруженные мрачной стражей мужчина, женщина и мальчик.

— Твоя милость умеет многое предусмотреть. — Под седыми усами сераскера появилось подобие вежливой улыбки. — Всеведущ, впрочем, один великий аллах. С твоей помощью священный приказ его величества будет выполнен; прими, о боярин, бесценный дар, посланный твоей милости моим повелителем.

— Нашим повелителем, — с глубоким поклоном отозвался Ионашку, целуя и надевая на палец украшенный изумрудом перстень султана. — Желаю твоей милости победы, славный сераскер.

— Что это значит, вельможный боярин? — спросил Пири-бек. — Разве тебя не будет с нами, чтобы насладиться этим торжеством?

— Я разделю его с вами издали, — отвечал Ионашку. — С тобою, великий воин, поедет дальше мой друг и соратник, высокородный пан Кындя с товарищами, боярами старого корня. С тобой пойдут пять сотен наших ратников; каждый из них стоит пятерых, как бешлий его священного величества, султана Мухаммеда. Я же с тысячей витязей поспешу в другое место. С этим, — боярин коснулся грамоты, — ваши милости накроют весь волчий выводок. Я же, с божьей помощью, постараюсь обложить и самого волка, ибо знаю теперь, где он устроил себе логово. Теперь ему уже недолго гулять на воле, без лале великого падишаха.