Чтение онлайн

Слова войника были встречены дружным, но тихим смехом. Тайные тропы леса, всегдашняя близость врага отучили бойцов отряда смеяться громко.

— Это решат попы. — Войку властным жестом прекратил начавшийся было диспут о вере, сейчас было важно иное. — Скажи лучше, Переш, куда ведет своих воинов старый бек?

Молодой белгородец этого не знал. Но сметливый и наблюдательный малый, хорошо запоминавший увиденное, Переш многое мог рассказать. Он сообщил о том, какое вооружение, пригодное для осады, везет с собой Пири-бек, сколько у него людей, каковы начальники орта, белюков и алаев, какое впечатление производят мунтянские стяги. Переш поведал о том, что к войску осман пристало полтысячи ратных слуг, большей частью — бывалых наемников, приведенных молдавскими боярами, что с ними привезли под стражей с женой и сыном пленного куртянина, в котором кое-кто из войников признал пана Инкула, ближнего дьяка Штефана-воеводы. Наконец, проходя ночью по нужде вблизи сераскерова шатра, Переш уловил обрывки беседы, в которой явственно прозвучали слова «грамота», «лист», «печать».

Войку, Кейстут и Кристя переглянулись. Сведения, доставленные войником, наводили на любопытные мысли.

— Пленника с женщиной содержат в строгости? — спросил Чербул.

— Стерегут днем и ночью, — кивнул Переш, доставая из углей еще одно свиное ребрышко. — Мальчишку тоже не отпускают ни на шаг. Везут с бережением, на особом виду, иногда связанными. Разговаривать с ними никому не дозволяют.

— А ты бы не смог пробраться, спросить?

Переш в недоумении воззрился на Войку. Парень уже не гадал избавиться от двойных цепей — вражьей службы и чуждой веры, — коими сковала его вдруг немилостивая судьба. И вот уже речь о том, что он должен вернуться, надеть опять ненавистную личину послушного ренегата; это могло быть теперь смертельно опасным для него: новообращенного аскера могли уже хватиться, турки тоже были не дураки. Но Переш давно знал Войку, земляка и сверстника, начальника и друга. Переш не мог усомниться: то, что Войку считал нужным, надо было сделать.

— Я исполню что скажет твоя милость, — сказал войник. И добавил, что в эту ночь на страже у лагеря должен стоять янычар Вали, в прежней жизни Любомир, болгарин, с которым он сдружился, который, как и он, мечтал о воле, о том, чтобы сбросить со лба проклятый беловойлочный кавук.

Переша проводили к тому месту, где он был захвачен, парень растворился во тьме. А следующим вечером, на новом привале, опять приполз к своим. В прошлую ночь, с помощью Любомира, незаметно возвратившийся в турецкий стан мнимый ренегат сумел-таки подобраться к шатру из верблюжьей шерсти, где сераскер опять советовался с мунтянами и предателями-боярами, со своими агами. Из их разговоров стало ясно: враги везут поддельную грамоту, от имени воеводы; в ложном листе говорится о том, будто князь Штефан посылает в Хотин тысячу лучших воинов и витязей, чтобы усилить защиту крепости. Мнимых княжеских воинов, поверив грамоте, пыркэлабы должны впустить, и тогда эти люди — ратники Карабэца и его бояр — откроют ворота всему войску Пири-бека.

Ложную грамоту Штефана-воеводы, для большей веры, начальникам Хотина должен самолично вручить известный своей преданностью господарю искусник писцового дела пленный дьяк Ион, под надзором боярских сотников. А чтобы дьяк, в душе верный долгу, не упредил о задуманной хитрости государевых людей, жена и сын Инкула под крепкой стражей останутся в руках врагов. Одно неосторожное слово дьяка станет смертным приговором для этих близких ему беззащитных существ.

— Спасибо, друг, — сказал Чербул, выслушав земляка. — Теперь мы знаем, как велико коварство врага; теперь оно не застанет никого врасплох. Дело сделано, оставайся с нами.

— А как же мой друг Любомир? — спросил белгородец. — Можно привести его тоже к вам?

Чербул ненадолго призадумался. Исчезновение одного новообращенного оружейника вряд ли всполошило бы сераскера, одного человека могли похитить, убить. Бегство двоих недавних христиан, напротив, могло вызвать у Пири-бека серьезные подозрения, побудить его к особой осторожности.

— Выбирай, — решил сотник. — Либо ты останешься с Любомиром у турок — до поры, либо у нас, но без него. Лучше тебе, конечно, вернуться.

Переш с сожалением повязал снова чалму.

Цель похода Пири-бека приближалась неотвратимо. Утро последнего дня пути вывело отряд Чербула на поляну, на которой турки покинули свой ясырь. Женщины, измученные голодом и жаждой, бессильно повисли на веревках, многие были уже без сознания. Воины развязали несчастных, напоили их, дали хлеба и брынзы.

Придя в себя, женщины сидели скорбным кружком, поникнув, не смея взглянуть на своих спасителей, — брошенные игрушки ненавистного врага. Воины в молчании глядели на вчерашних турецких пленниц, не решаясь ни приблизиться, ни завести с ними речь. Каждый воин и муж всегда помнил, что его возлюбленную, супругу могут похитить, взять силой, и не единожды. Что в чужой воле, в чужих руках его женщина может провести неделю, месяц, год — если ей еще суждено вернуться. Невольная измена всегда оставалась возможной, и к такой неверности относились иначе, чем к обычному женскому обману из слабости или распущенности. Эти несчастные отнюдь не по доброй воле побывали на ложах супостатов. И все-таки никто не мог пересилить себя, сказать им слово, хотя многие и были настоящими красавицами. К скорбному кружку пленниц наконец подошел старый, мудрый воин Палош.

— Кто из вас ныне, бедняжки, своей красе — хозяйки! — со вздохом молвил седой десятник. — Не стыдитесь же, не вы повинны в своей беде. На людях ваш стыд лежит пятном, на ворогах, вас пленивших. Да на нас, не сумевших вас защитить. Идите с миром в родные места, да не постигнут вас более неволя и новые насильства.

Оставив женщинам, сколько можно было, припасов на дорогу, люди Чербула погнали дальше коней.

Вечером держали последний боевой совет. Наметили, как действовать далее. Было решено, что Войку Чербул, вместе с Кейстутом, Негрулом, Чубарэ и двумя десятками других воинов немедля поспешит к крепости. Большая часть отряда, под главенством Палоша, останется у осман в тылу. Было ясно, что туркам придется выжидать, мунтяне и турки не покажутся в виду Хотина, пока люди изменников-бояр не вступят в бой внутри крепости, не отворят ворота. Палошу надлежало сделать все, что было в его силах, чтобы задержать осман и мунтян, отсечь их, насколько возможно, от предателей, которые постараются открыть им дорогу в Хотин обманом.

Стрела просвистела у самого уха и впилась, дрожа, в толстую доску в кузове высокой турецкой арбы. Мессер Джованни Мария Анджолелло, по прозвищу Джованьолли, с уважением взглянул на зловещую гостью, посланную с немалого расстояния из-за лесных кустарников: у стрелявшего был добрый лук и меткий глаз, на палец бы левее — и в лагере стало бы больше одним мертвецом. А их в эти дни и так хватало — от голода и болезней, от выстрелов из леса и внезапных нападений воинов-молдаван.

— Пойдем отсюда, Саид, — сказал мессер Джованни чернокожему телохранителю и слуге, последнему, которого не прибрал еще в сладостные сады пророка архангел Джебраил, разносчик смерти. — Эти люди не понимают, что свежий воздух нужен и нам с тобой.

Анджолелло медленно возвращался к своему шатру. Вид лагеря не радовал верного секретаря и биографа султана Мухаммеда. Слой черной пыли на шатрах и возах, на самой земле в турецком стане становился все плотнее и толще, ноги все глубже вязли в этом траурном ковре, к полудню наливавшемся сухим, нестерпимым жаром. Черная пыль набивалась в ноздри людей и животных, хрустела и скрипела на зубах, проникала в шатры, портила пищу и воду, примешивалась к пороху, отчего выстрелы из пушек и аркебуз становились слабее и звучали глуше. При ветре черная пыль, от которой нигде не было спасения, застилала собою солнце, но от этого в лагере, казалось, еще более усиливались духота и зной. Люди двигались по стану медленно, словно сонные мухи, осоловело глядя перед собой. Даже у лавок бакалов и бозаджи, возле которых раньше непрерывно толпились воины, теперь не было ни души. Только водоносы со своими бурдюками и кружками еще плелись по лагерю, предлагая теплую воду из реки Сучавы, но никто не мог уже в них узнать прежних юрких, бойких на язык сакаджи.

Мессер Джованни из последних сил добрался до своего жаркого ложа, сбросил одежду, повалился на подушки. Рука нашарила узконосый и стройный серебряный кувшин. Итальянец с отвращением хлебнул глоток воды, подогретой нескончаемой жарой, и снова вытянулся без сил на шелковой простыне. «И создан человек из воды изливающейся», — с иронией всплыл в мозгу когда-то понравившийся стих из Корана.

Анджолелло снова вспомнилась чуть было не поразившая его стрела — он подумал о ней без страха, лениво. Каждый день бедного Джованни, как и многих иных обитателей лагеря, неудержимо тянуло к частоколу, окружавшему стан осман. Оттуда было недалеко до леса, оттуда виднелись изумрудные, прохладные, живительные покои этого необъятного райского дворца. Мессеру Джованни слышалось даже порой пение птиц, журчание родников. Но прохлада кодр для осман оставалась приманкою смерти, чем дальше, тем более опасной; даже вожделенное любование ею из-за тына могло, как случилось с ним сегодня, приманить безжалостную стрелу. И все-таки многие, преступая запреты начальников, отваживались пересечь опушку леса. Их тела неизменно находили потом, подброшенные под лагерный частокол.

Жизнь в стане великой армии была невыносимо тяжела. Сучавская крепость не сдавалась, предпринимаемые все реже вялые попытки овладеть ею штурмом оканчивались плачевно. Армия осаждающих сама оказалась в осаде, все более губительной и жестокой. Подвоз прекратился почти совсем, обозы гибли в пути. В конце концов стало ясно, что наладить снабжение великого воинства невозможно вообще: количество войска, которое приходилось посылать с каждым караваном, было так велико, что ему едва хватало на дорогу тех самых припасов, которые оно должно было доставить. Армия голодала, призраки чумы и холеры сгущались в тучах пыли, проносившихся над станом, муллы и дервиши каждый день отпевали все новых мертвецов.