Чтение онлайн

Когда прозвучал сигнал на ужин, индейцы, сторожившие садовника, заколебались, что важнее — приказ Красного Лиса или закон столовой. Хотелось есть. Посовещавшись, они отправились ужинать.

И в эти минуты Монахова выкрали. Он прилег, слегка задремал и вдруг чьи-то сильные руки завернули его в одеяло и понесли. Запеленатый Монахов тихо лежал на широких плечах несущего, ощущая, какой у него мерный тяжелый шаг сильного человека. Несли его долго, потом опустили на землю и глухо сказали:

—Апачи тебя предупреждают: лежи и не шевелись два часа.

Садовнику стало ясно, кто его преследует. В пустом домике Монахова была настежь распахнута дверь.

—Мы не воины, не следопыты, а обжоры!— Красный Лис был в ярости.— Могли же вы по очереди поесть?! Пусть наш род выселят жить на гнилые болота —мы умеем квакать и пускать пузыри. Всем искать садовника! Заглянуть в каждую дыру!

Лишь Сломанный Томагавк догадался искать не в самом лагере, а вокруг, и за забором наткнулся на куль из одеяла. Осторожно подобравшись к кулю, он уловил внутри него дыхание.

Он еще посидел, любуясь на свою находку, и развязал повязку. Открылось белое, младенческое лицо Монахова.

—Это я вас нашел, дядя садовник!— сообщил Сломанный Томагавк.

Минуту назад Монахов клялся в душе неслыханно наградить освободителя: может, обнять и подарить ему свое фото с трогательной надписью. Или обнять и позвать в гости пить чай с сахаром.

—Я тебя узнал, ты апачский!—всмотревшись в мальчика, сказал он.— Всех упеку! За издевательство над ветераном!

Завернувшись в одеяло, он пролез через дыру в заборе и быстрым шагом двинулся к дому начальника.

Сломанный Томагавк заморгал. Опять — бьет его жизнь или улыбается? Странная, взрослая мысль пришла ему в голову: за все, что ты делаешь, ты отвечаешь, и жизнь тебя или награждает, или наказывает.

—Кому из вас понадобилось красть старика Монахова? Это сделали или вы, Ашот Иванович, или вы, Ашот Иванович.

— Не я,— сказал Ашот Шаман.

—Клянусь, я не трогал, да!

Диваныч не считал себя специалистом сыска, но — дело было поздним вечером — настольную лампу Диваныч заранее поставил так, что она ярко освещала лица физрука и кружковода, и начальник смотрел — у кого из Ашотов забегают глаза?

– Что, больше некому, кроме нас, да?

– Некому! Я убежден, это ваших рук дело.

– Почему наших рук? Почему некому?

– У остальных алиби!—сухо сказал начальник.

– Вах, что значит алиби! Когда такое дело!..

– А что вы так нервничаете, Ашот Иванович?— проницательно глядя на физрука, спросил начальник.

— Какое спокойствие, дорогой? Какой-то подлец вяжет старика, понимаешь, бросает у забора...

– Откуда вы знаете, что у забора?— быстро спросил Диваныч.

– Все так говорят, клянусь! У забора, говорят. Если бы я увидел, руки-ноги оторвал бы! Невинного старика, семьдесят два года, честное слово!

Начальник побарабанил по столу и повернулся к Ашоту Шаману.

—А вы что так спокойны, Ашот Иванович? Похоже на равнодушие.

Ашот Шаман чуть усмехнулся: смутить его было нелегко.

– Я молча осуждаю.

– По-моему, вы молча посмеиваетесь. Что за дети ходили за ним по пятам?

В- лагере пятьсот детей...— Ашот Шаман пожал плечами.

Диваныч подумал и проникновенно сказал:

– Взрослые люди! Как вам не стыдно!

– Мы взрослые не вместе, я взрослый отдельно, он отдельно. «Вы» не говори, дорогой! Я за себя отвечаю, за спорт в лагере отвечаю, за бассейн отвечаю. За него не отвечаю, за апачей тоже не отвечаю. Если апачи не украли, то — кто? Получается, в комнату к старику зашел виноградный куст, схватил Монахова, унес за лагерь и сказал: «Тебе дружеский привет от апачей!» Так, да?

– Зачем апачам говорить, что это они, если они схватили? А если не они, зачем говорить, что это они? Тьфу, свихнешься с вами!—воскликнул Диваныч.— Нет, это сделал кто-то из вас!

– Зачем?—спросил Ашот Шаман, пожимая плечами.

– Я дурак, да, таскать садовника по лагерю!— вконец оскорбился физрук.— Другие дела есть, честное слово!

– Представьте, что с нами за столом сидят наши отцы... Мы же все Ивановичи... Я, два Ашота и три Ивана,— начальник улыбнулся, сам представив такую картину. — Что бы они сказали нам?

– Мой отец Вано сказал бы: «Зачем обижаешь сына, уважаемый! Ашот не может поднять руку на старика!»

Что сказал бы отец Ашота Шамана, осталось неизвестным. Может, молча посмотрел бы на сына, каким он стал, вздохнул и ничего бы не произнес.

Диваныч махнул рукой.

—В то время, когда мы напрягаем все силы, чтобы детям отдыхалось хорошо... Идите.

Закрыв кабинет, он отправился к Монахову утешать его, что «будут приняты строжайшие меры к хулиганам»:— после того, конечно, как таковые обнаружатся.

Если не Ашоты — какой же змей это сделал?

В дверь «Уголка радостных встреч» кто-то ломился. Улугбек, дежуривший здесь, отодвинул щеколду и в большую комнату проходной ввалился давно не стриженый малый, на голову выше Улугбека. Рукава красной рубашки закатаны. В длинных мослатых руках он держал нелепый узелок.

– Вам кого?— спросил Улугбек.

– Молодец, вежливый,— одобрил тот, осматривая Улугбека. Пижонистый пионерчик. Черные брюки со стрелочками, белая рубашка, галстук. Причесан так, что волосы блестят. Лицо, правда, загорелое и глаза неглупые. Но все равно, разве хороший человек может быть таким лакированным?

– Что, круглые сутки в этой шкуре ходите?

– Нет. Перед сном аккуратно складываем у кроватей.

Вошедший уловил насмешку и нахмурился. Поставили красавчика на пост. Небось отличник, активист и подхалим!

Улугбек немного отодвинулся от пришельца, чтобы не смотреть на него снизу вверх. Перед тем, как открыть дверь, он обдумывал свой промах. Похищение Монахова толковалось в лагере как неумная жестокая шутка индейцев. Так бывает, сваляет дурака один (в данном случае он, Красный Лис), а расплачиваться приходится всем.

Пришелец двинулся по проходной к противоположной двери, распахнутой в лагерь.

– Посторонним на территорию нельзя.

– Ты кто, сторожевая собака?

– Я здесь на посту,— побледнев, сказал Улугбек.—» Потом мы можем поговорить про собак...