Чтение онлайн

Первый том монографии охватывает тысячелетие с VII по XVII века, начинаясь Хазарским каганатом и завершаясь Московским царством первых Романовых. Именно в хазарские времена на рассматриваемых территориях впервые «появляются политические образования, осваивающие пространства, а не приспосабливающиеся к ним». Запускается оригинальный процесс государственного строительства, вовлекающий эти полуизолированные территории в общемировой исторический процесс. Стержнем его стало взаимодействие земледельческих и кочевых народов в разных формах – от разорительных набегов до тесного сотрудничества. Хазары, в отличие от многочисленных предыдущих кочевнических конфедераций, столкнулись с проблемой в виде Арабского халифата. Решить ее привычными для Степи способами – интеграцией арабов в свой каганат или собственной интеграцией в их халифат, то и другое без особых внутренних изменений, – они не смогли. Пришлось меняться, и всерьез! Вектор изменений – «развитие государства как механизма поддержания социального порядка путем перераспределения внутренних ресурсов» (а не просто грабежа и набегов). Это потребовало установления налоговой системы (вещь для кочевников почти невозможная), огромных преференций для транзитной торговли, строительства городов в Степи и даже принятия иудаизма как государственной религии.

Полуцентрализованный Хазарский каганат интересен тем, что его правители «создавали новые формы государственности, не имея возможности использовать опыт предшественников, покоренных или добровольно принявших новую власть». В качестве моделей для заимствования использовался опыт соперников и соседей – Византии и Арабского халифата. Но прямое копирование было невозможным ввиду огромных различий культурного и хозяйственного плана, а также острых военно-политических противоречий с великими соседями (отсюда экзотический выбор религии). В результате такого исторического творчества возникло «совершенно самобытное политическое образование Северной Евразии». Это был огромный прорыв, ведь прежде на этих землях никто и никогда «не собирал налоги с целью финансирования общественно значимых работ, не пытался править четко ограниченной территорией и не описывал общество иначе как в категориях родственных связей или племенного единства». Хазарская модель была переходной, гибридной, новаторской и по разным причинам долго не просуществовала, но начало было положено. Дальше стали возникать другие ранние государства. Одно из них по мере развития приняло в качестве государственной религии ислам (Волжская Булгария), другое – христианство (Русь). Последнюю авторы называют «Роуськой землей», стремясь подчеркнуть такую особенность ее формирования, как широко известное «призвание варягов», или «роуси».

Кто их призвал и зачем? Боевитые скандинавские дружинники, как полагают историки, понадобились местным племенам разных языковых групп (прежде всего славянской и карело-финской). Цель – поддержать безопасность на прибыльном торговом пути из Балтики на арабский Восток (а вовсе не «из варяг в греки»). По нему передвигались: с юга – серебро, с севера – меха и рабы. Призвали варягов на четких условиях, заключив с ними «ряд» (договор). Такие впоследствии Новгород регулярно заключал с приглашаемыми князьями. «Ряд» обеспечивал князю и дружине прокорм, племенам – защиту, обеим сторонам – высокую прибыль от международного товарообмена. Князь и дружина стали первыми институтами раннего государства, основанного уже не только на грабеже, но и на договоре, а в перспективе – и на законе. Так возникла «Роуськая» земля – «объединение в общее социальное и (впоследствии) культурное пространство территорий и сообществ, которые никогда прежде не составляли единое целое». Решающий поворот в сторону закона и институциализации государства сделала княгиня Ольга. Ее как истинно государственного деятеля авторы противопоставляют князю Святославу, который вел себя скорее как вождь скандинавской разбойной дружины. Со временем славяне, финны, скандинавы и даже тюрки слились в противоречивое, но цельное сообщество. Распадаясь и вновь соединяясь, воюя между собой и защищаясь от внешних захватчиков, они постепенно сформировали самобытную форму развитой государственности. Ту, наследником которой является в том числе и Российская Федерация.

Больше десяти лет назад Борис Кагарлицкий*, крупный современный обществовед неомарксистского направления, опубликовал книгу «Периферийная империя. Циклы русской истории». С тех пор она неоднократно переиздавалась под разными названиями, но содержание на 99 % оставалось неизменным. Вариант «История России. Миросистемный анализ», на мой взгляд, наиболее удачно описывает ее тематику. Речь действительно идет об истории нашей страны – с IX века примерно до 2009 г. Собственно новых исторических фактов приводится немного, ценность же книги в том, что история проинтерпретирована в духе теории мир-систем Иммануила Валлерстайна и благодаря этому выглядит совершенно иначе, чем нас учили в школе и университете.

В основе подхода Кагарлицкого* и Сергеева лежат три главных источника: работы русского историка-марксиста начала XX века Михаила Покровского, известная экономическая теория «больших циклов» Николая Кондратьева и уже упомянутый мир-системный анализ Валлерстайна. Взятые вместе, они позволяют рассматривать Россию не как уникальную цивилизацию с собственным путем развития, а как часть глобальной капиталистической мир-системы, глубоко интегрированную в международное разделение труда. Истории России, пишут авторы, «просто не существует вне европейской и мировой истории… Российская специфика и даже „уникальность“ есть лишь своеобразное проявление общемировых процессов. Зачастую – проявление экстремальное».

Эта интеграция осуществляется всегда на зависимой основе – как периферийной зоны, в то время как управляющий и эксплуатирующий центр находится на Западе. Периферийное положение в мир-системе – тот ключ к пониманию нашей истории, которым Кагарлицкий и Сергеев открывают многие, казалась бы, прочно закрытые замки. Россия на протяжении всей истории, даже будучи независимым и влиятельным европейским государством, демонстрирует черты периферийного, то есть отсталого, бедного и неразвитого (по сравнению с центром) общества. «Именно логика накопления и концентрации капитала ведет к тому, что он систематически перераспределяется в пользу мировых „лидеров“. Даже резкий рост экономики на периферии не меняет положение дел радикальным образом… Чем лучше страна работает, тем больше там возникает „свободный“ или „избыточный“ капитал, перераспределяющийся в пользу основных центров накопления» (это к вопросу о постоянной утечке капитала на Запад – вчера и сегодня). Вырваться из этой ловушки дано немногим, примеры можно пересчитать по пальцам. Россия в этот список, увы, не входит. СССР – входил (здесь ученые возражают Валлерстайну, отрицавшему независимый от Запада характер развития СССР).

Какова же интерпретация авторами ключевых эпизодов отечественной истории? Возникновение государственности они связывают прежде всего с экономическим бумом IX–X веков в Византии и Западной Европе и вызванной этим подъемом международной торговлей. На перекрестках водных и караванных путей из варяг в греки, из Персии и Арабского халифата – в Европу и Скандинавию стали возникать укрепленные стоянки путешествующих купцов-разбойников, на месте которых позже сформировались городки и города. Обосновавшиеся здесь торгово-посреднические элиты создали паразитическую экономику, изымая – через дань или прямой грабеж – продукты труда у жителей сельской округи, продавая их скандинавским, византийским и восточным купцам. Потребность в обеспечении безопасности международной торговли дала стимул к созданию в короткое время единой державы на громадной территории: «само государство возникает как следствие торговой экспансии… Торговый путь между Черным морем и Балтикой оказывается выгоден и необходим. Но его нужно поддерживать и охранять. Нужен „порядок“».

Современный этап российской истории авторы называют реставрацией. Сталин силовым образом вырвал страну из оков капиталистической мир-системы и стал строить альтернативную, социалистическую. Его наследники, попавшись в 1970-х годах в ловушку зависимости от экспорта нефти и газа, вынужденно отказались от столь амбициозной программы. Они (мы) вернулись в глобальное разделение труда, построенное в интересах транснациональных корпораций. От этого Россия не стала развитой – наоборот, воспроизвелись характерные для предреволюционного периода черты периферийного капитализма: «работники во многих случаях зависели от своего предприятия в большей степени, чем от рынка труда, бюрократия оставалась самодостаточной силой… а собственность, незаконно захваченная, не могла быть эффективно защищена законом». В то же время «зависимое положение работника, нищенская заработная плата и старый внутренний рынок оказались конкурентными преимуществами для сырьевых монополий, ориентированных на спрос мирового рынка». Взгляд исключительно мрачный, но более чем реалистичный. Желающим разобраться в сложной паутине причин и следствий исторического развития России – строго рекомендуется.

Советский и российский востоковед Эдуард Кульпин-Губайдуллин (1939–2015) известен как основатель школы «социоестественной истории» (СЕИ) – междисциплинарного направления на стыке гуманитарных и естественных научных дисциплин, развивавшегося им на протяжении нескольких десятилетий. В фокусе исследований СЕИ – взаимодействие и взаимовлияние природы и общества в историческом процессе. Один из изучаемых аспектов – системы ценностей различных этносов и цивилизаций, их формирование и трансформация в связи с изменением исторических условий обитания и развития человеческих обществ. Находясь в определенном «канале эволюции, границами которого являются представления людей о мире и о себе», общество рано или поздно ломает эти границы. Происходит катастрофа, «комплексный социально-экологический кризис», захватывающий одновременно природу и общество. Это время бифуркации, в рамках которой должен быть выбран новый «канал эволюции». Решением становится принятие обществом новой системы ценностей – «центра представлений о мире и о себе, стратегии развития… этноса и суперэтноса». Этот процесс происходит стихийно и неосознанно, через борьбу.

В рамках работ школы СЕИ были реконструированы системы ценностей двух полярных автохтонных и независимых друг от друга цивилизаций – европейской и дальневосточной. В первом случае главных ценностей две: личность (объект) и развитие (вектор). Им подчинены такие ценности, как свобода, равенство, солидарность, труд, собственность, эквивалентный обмен, закон. Для дальневосточной же цивилизации главными ценностями являются государство (объект) и стабильность (вектор). Им подчинены ценности мира, порядка, традиции, иерархии, ритуала, прошлого знания. Выбор системы ценностей так важен, поскольку он непосредственно влияет на «технологию – правила игры, по которым происходит хозяйственное взаимодействие человека и природы» в данном обществе. Так, для дальневосточной цивилизации, построенной на рисоводстве, хорошо подходят ценности иерархии, ритуала, прошлого знания и др., поскольку ирригационные системы, связывающие воедино мелкие террасированные поля, – это сеть, «требующая неукоснительного и четкого соблюдения технологической дисциплины», а также внешней защиты, «поскольку разрушение на одном участке грозит гибелью всей системы».

По мнению Кульпина, «именно такая система ценностей создавала оптимальные условия для заливного рисоводства, и, в свою очередь, именно эта высокопроизводительная технология традиционного Дальнего Востока стала мощной опорой конфуцианской системы ценностей». В отличие от нее, западная система ценностей внутренне напряжена, изобилует противоречиями (например, равенство против свободы, труд против собственности и др.). Она менее равновесна и сбалансирована, но зато динамична и открыта изменениям – именно за счет «напряженного неустойчивого непрерывно меняющегося равновесия между элементами». Это важно, ведь «если система чересчур гомеостатична, если она практически не способна меняться, то при изменении внешних условий, очень часто после тщетности мобилизации всех внутренних потенций, она разрушается». Неслучайно за феноменальным двухтысячелетним периодом социально-экологической стабильности Китая, завершившимся в XVIII веке демографическим взрывом, последовал жесточайший длительный кризис, неразрешенный и до сих пор.