Чтение онлайн

Решающий вклад в дело колонизации причерноморской Степи, признает историк, внесла Россия. После петровских преобразований она начала медленное, но неуклонное движение на юг. Победы екатерининских армий над огромными, но слабо организованными и технически отсталыми османами привели к тому, что Черное море перестало быть «турецким озером». Крымское ханство упразднилось, все северное черноморское побережье перешло под власть Санкт-Петербурга. Этот гигантский регион, названный Новороссией и разделенный на три губернии, к моменту прихода русских оставался малозаселенным. Но за генералами пришли администраторы, которые строили города и порты. Императрица щедро раздавала новые земли царедворцам и офицерам, побуждая их переводить сюда крепостных. Приезжали и свободные люди, привлеченные внушительными налоговыми льготами и привилегиями. Огромный поток иммигрантов двигался из Центральной и Западной Европы. Вся Новороссия обратилась в цветущий сад. Всего за несколько десятилетий Одесса, основанная на месте захудалого турецкого поселка Хаджибей, стала крупнейшим портом империи, а затем и третьим по величине городом России. Выращиваемый здесь хлеб превратился в главный экспортный товар империи, рынок сбыта для которого – вся Европа.

Не самая актуальная тема и не самый уважаемый в наше время автор… Однако, прочитав эту книгу, я понял, что строго рекомендую ее всем интересующимся современной российской историей и политикой. В ней удачно схвачены и весьма ярко и понятно изложены ключевые моменты главного события XIX века для нашей страны – освобождения крестьян, без которого вступление России в капитализм было бы невозможно. Освобождение произошло не само по себе, это было решение государства, а значит, предмет борьбы влиятельных групп и общественных классов. Борьба эта была долгой и упорной, ибо на кон было поставлено очень многое. Неслучайно три подряд императора – Павел, Александр Первый и Николай Первый – размышляли об освобождении и готовились к нему, но реализовать его не смогли. И это в самодержавной России, где власть императора, как известно, была ограничена только удавкой дворянского переворота! Итак, борьба за освобождение крестьян достигла кульминации после проигранной Крымской войны, когда полувековое доминирование России в Европе и на Ближнем Востоке завершилось унизительным поражением. Это поражение оказалось тем более важным стимулом к решительным действиям, что отказ от извлечения уроков из войны и от радикальных перемен, которые бы сделали повторное поражение невозможным, грозил непосредственно императору и династии Романовых в целом. Николай Первый заплатил за Крым жизнью, а за следующий провал, волне возможно, пришлось бы заплатить не просто его сыну, но и всей династии.

Таким образом, перемены превратились в предмет личного интереса императора. Благодаря этому многолетние вялые и безрезультатные обсуждения крестьянского вопроса в многочисленных придворных и правительственных комитетах перешли наконец в фазу энергичной и последовательной подготовки к реальной отмене крепостного права. Вывод Попова: в самодержавно-бюрократической системе только личный интерес первого лица, его воля и умение справляться с сопротивлением бюрократической иерархии и правящего класса способны привести к реальным глубоким изменениям. Однако воли и умения недостаточно, важен расклад общественных сил. Автор подробно описывает перипетии почти пятилетней подготовки Манифеста об освобождении крестьян, анализируя интересы сторон и стратегию их продвижения. Попов совмещает в этом анализе классический классовый подход с особым вниманием к роли государства. В отличие от марксистов, он рассматривает государство (в лице императора, его семьи, отчасти двора и высшей бюрократии) как автономную силу, пусть и тесно связанную генетически, социально, политически и экономически с правящим классом (дворянством). Этот момент принципиально важен, ибо расстановка социальных и политических сил в послекрымской России была такова, что у проекта освобождения крестьян, по сути, отсутствовали влиятельные сторонники. Большая часть дворянства, как низшего, так и высшего, была категорически против отмены крепостной зависимости; купцы и горожане относились к нему индифферентно; протестная активность в среде самого крестьянства была минимальной; узкие группы революционных демократов и либеральных помещиков значимым влиянием не располагали.

Так что инициативу освобождения крестьянства пришлось взять на себя лично императору – и далее упорно преодолевать не только бюрократическую инерцию самодержавного государства, но и сопротивление (когда скрытое, а когда и откровенное) правящего класса. Союз императорской семьи (не только Александр Второй, но и несколько его ближайших родственников стали главными борцами за освобождение крестьян) с небольшим числом либеральных помещиков и просвещенных высших бюрократов позволил запустить процесс подготовки реформы, подготовить основные документы и начать обсуждение. Не дать «замотать» процесс уже в самом начале удалось оригинальным приемом, которого всегда страшится бюрократия: сделать его гласным, открытым для общественности, действовать быстро и напористо, вовлекать в обсуждение широкие слои. «Лайфхаков» было изобретено много, и уже сам их перечень представляет особый интерес для любого наблюдателя за российскими реформами (в наше время, думаю, освобождение крестьян имеет собственную аналогию – реформу контрольно-надзорной деятельности, стартовавшую уже давно, но пока так и не принесшую ощутимых результатов. Уверен, ее инициаторам нелишне было бы познакомиться с опытом и наработками своих предшественников полуторавековой давности – в бюрократической практике мало что меняется).

А затем, когда процесс набрал собственную инерцию и стало понятно, что освобождение все-таки состоится, центр борьбы сместился на условия освобождения. Вот здесь уже классовая борьба разгорелась вовсю! Ведь речь шла ни много ни мало о выживании дворянства как класса: если бы крестьяне освобождались бесплатно и с землей, дни дворянства были бы сочтены, а если за плату и без земли, то это могло вызвать катастрофическое разорение крестьянства, крах госбюджета и исчезновение мобилизационного ресурса для армии. Государство, показывает Попов, пошло навстречу прежде всего дворянству – и обеспечило его финансовые и материальные интересы на полвека вперед. Однако «прусский путь развития капитализма», защищаемый крупнейшими землевладельцами (имеется в виду быстрое освобождение крестьян, но совсем без земли), в России все-таки не реализовался. Вместо него сформировался «русский пусть», сложный, противоречивый, труднореализуемый, полный компромиссов и отсрочек. Такой путь затягивал капиталистическое развитие страны, затруднял его, сковывал действия всех социальны сил – и для своего продвижения требовал активных и деятельных усилий государства, его посреднической, модерирующей, арбитражной роли. Все классы России после освобождения крестьян ослабли («порвалась цепь великая, порвалась и ударила – одним концом по барину, другим – по мужику»), и только государство усилилось!

Это был выдающийся успех русского самодержавия: гибко маневрируя и торгуясь, навязать обществу, причем всем его слоям, от низших до высших, такой вариант реформы, который отвечал интересам не их самих, а прежде всего самого самодержавия и высшей бюрократии. Этот успех позволил отодвинуть решение аграрного вопроса на полвека, затянул и осложнил развитие капитализма в России, но главное – сохранил власть в прежних руках, спас (на долгое время, но не навсегда) династию и самодержавие. «Абсолютизм и его бюрократия сознательно выбирали такие варианты реформ, при которых потребность страны в машине абсолютизма не просто выросла, но и стала повседневной». Старое, абсолютистское начало в русской жизни не только спаслось, но и укрепилось. В этом-то, по мысли автора, причина всех революций XX века: «реформа 1861 г. создала условия для того гигантского взрыва, который смел и самодержавие, и весь его аппарат», а заодно и помещиков с буржуазией. Избранный самодержавием путь, как показывает весь опыт России рубежа XIX–XX веков, «не снимает исторический конфликт старого и нового, а только отодвигает, делая его в перспективе еще более острым и более катастрофическим». Урок, не выученный последующими поколениями российских и советских правителей: не проводя назревшие изменения с учетом интересов широких масс, готовишь своим наследникам гибель и разорение.

Недавно ушедший из жизни историк Александр Пыжиков известен своими ревизионистскими, то есть отличными от устоявшихся в историографии, взглядами, но это отличие совсем не похоже на тот тип ревизионизма, который исповедуют историки либерального направления. Его работа посвящена событиям последнего двадцатипятилетия перед крушением Российской империи, пришедшегося в основном на правление Николая II. Пыжиков формулирует новый подход к изучению этого важнейшего периода, иначе расставляет акценты во внутриполитической борьбе поздней империи, тесно увязывает ее с экономическими реалиями и взаимоотношениями России с другими мировыми державами. Главный объект его исследования – чиновничья верхушка времен последнего императора, группировавшаяся прежде всего в Государственном совете и Минфине. Как показывает Пыжиков, в этой среде резко сокращались аристократические и родовитые дворянские элементы – они замещались выходцами из пореформенной интеллигенции. Этот новый управленческий слой на рубеже веков заявил о себе как о самостоятельной силе, нацеленной на модернизацию страны по собственному варианту. В традиционной историографии этот субъект отсутствует от слова «совсем», несмотря даже на такой важнейший факт, как принадлежащее его членам авторство николаевской Конституции (Основных государственных законов Российской империи) и многих других основополагающих нормативных актов того времени.

Пыжиков перетолковывает предреволюционную историю с учетом позиций этого слоя (его можно назвать «технократы»), его программы и управленческой деятельности. Программа этой группы ставила во главу угла требования модернизации страны – но по консервативному сценарию, без рывков и шапкозакидательства, с опорой на идеологию популярной в конце XIX века немецкой «исторической школы», требовавшей вместо бездумного внедрения в жизнь «общеобязательных» прогрессивно-либеральных рецептов обязательного учета действительных обстоятельств и особенностей каждой страны. В отличие от российских кадетов, настроенных на ускоренную либерализацию России по примеру Англии и Франции, имперские технократы уделяли большое внимание культурным и ментальным особенностям народов России, подчеркивая, что неизбежные негативные издержки бездумного реформирования не только перечеркнут все выгоды от него, но и надолго перекроют возможности для дальнейших изменений в избранных сферах. В отличие от дворянской верхушки, группировавшейся вокруг императорского двора, технократы настаивали на индустриализации страны, разрыве с полупатриархальной сельской Россией. В отличие от торгово-предпринимательской буржуазии, обогатившейся на реформах Александра II, они весьма подозрительно относились к частной инициативе, усматривая в ней (с учетом печального опыта дорогого и неэффективного железнодорожного строительства и «банковской горячки») скорее казнокрадство и обирание государства и потребителей сверхжадными «олигархами».

Организующая роль государства в экономике, прямое участие госбюрократии в управлении банковской системой, отстранение частных предпринимателей от командных высот – таково кредо технократов, на котором строилась их линия на модернизацию страны. Линия, входившая в конфликт как с интересами аристократии (частью требовавшей дорогостоящей поддержки стагнирующего дворянского землевладения, частью – казенного финансирования заведомо убыточных коммерческих афер великих князей и прочих приближенных императора), так и с интересами купечества, группировавшегося в Москве (и требовавшего дешевого, а то и безвозвратного государственного кредита, но не желавшего вкладывать значительные средства в индустриализацию и к тому же не имевшего знаний и навыков индустриального типа). В конечном счете этот конфликт, по мнению Пыжикова, и разрушил империю: если сначала московское купечество рассчитывало взять власть через парламентаризацию монархии и контроль над Государственной думой, то со временем, разочаровавшись в ней и будучи обойденным петербургской финансовой бюрократией, сделало ставку на прямое свержение монархии. Отсюда известные случаи финансирования революционных партий видными московскими купцами, начиная с Саввы Морозова.

В конфликте между столичными финансистами и московскими купцами симпатии автора, очевидно, на стороне первых. Именно они привлекли в страну иностранный капитал, без технико-производственных знаний которого (не говоря уже о деньгах) имперская индустриализация просто не состоялась бы. Именно они, а не известный виртуоз саморекламы Витте, подготовили и организовали стабилизацию расстроенной войнами и реформами российской финансовой системы (знаменитый «золотой рубль», сделавший возможными постоянные крупные заимствования капиталов на Западе). Именно они перестроили слабую и низкоэффективную банковскую систему, доставшуюся в наследство от эпохи Александра II, заменили ее топ-менеджмент и сделали петербургские банки консолидирующими центрами огромных финансово-промышленных групп, способных модернизировать и расширить целые отрасли промышленности. По сути, это были уже не частные банки, а правительственные агенты, тесно сообразовывавшие свои вложения с государственной политикой, а не с интересами доморощенных олигархов или иностранных акционеров. Эти банки стали инвестиционными окнами, в которые поступал необходимый индустрии западный капитал – в то время как московские банки оставались маломощными олигархическими структурами, «где заправляли купеческие тузы, изображавшие из себя лучших сынов родины».

В модернизационной программе петербургской бюрократии (ее лидерами автор считает Вячеслава Плеве и Дмитрия Сольского) видится явная перекличка с современной китайской стратегией государственно-частного партнерства под жестким контролем государства. «Догоняющая модернизация в патриархальных экономиках не может начинаться с провозглашения свободного рынка. В отсутствие необходимых традиций и институтов запуск полноценной либеральной модели – это путь к верному краху», – констатирует историк. Шанс на такую модернизацию для России существовал и был отчасти реализован, но еще большие перспективы он сулил на послевоенный период: реорганизованная и расширенная промышленность в сочетании с многочисленной и дешевой рабочей силой грозила завалить Европу и мир продуктами и товарами российского производства (тем самым предвосхитив экономическое возрождение Китая и его превращение в «фабрику мира» на рубеже XX–XXI веков). Увы, эта модель была сломана уже в конце 1915 г. погружением империи в общий кризис: «отказ Николая II утвердить правительство, ответственное перед Думой, резко усилил оппозиционный настрой в элитах. В этих условиях управленческая бюрократия как самостоятельный субъект начала размываться». Победило московское купечество, представленное в Думе кадетами и заручившееся поддержкой военной верхушки. Организованное ими Временное правительство попыталось «устранить со своего пути все, что препятствует олигархическому разгулу, и превратить государство в „служанку“». Увы, скоро стало ясно, что эта победа оказалась пирровой – если что москвичам и удалось, «так это уничтожить и предать забвению наработки правительственных технократов», а затем – самим оказаться «унесенными ветром» Октябрьской революции.