Чтение онлайн

Катрин, которая не любила навязчивого сервиса, морщилась. К тому же толстопузый фермер поглядывал на нее с непонятным выражением. Вроде не грудь оценивает, а куртку. Вот мерзавец. Когда хозяин в четвертый раз принялся сулить чистую постель, подобострастно вертясь за спиной Энгуса, шпионка не выдержала:

– Слушай сюда, уважаемый. Если есть хорошая свинина, мы ее с удовольствием купим. Ночлег нам не нужен, ширитти доморощенным можешь своих свиней порадовать. Мы вообще только тинтаджский джин употребляем. И не крутись под ногами – мешаешь моему другу, а он у нас суровый, может и в ухо дать.

– Суровый? – неожиданно окрысился свинский хозяин. – Здеся все суровые. Не хотите ночевать, – не надо. Пожалеете. Кто вас только пустил таких тщеславных по дорогам разъезжать? Оружия понавешали. Ну ничего, даже благородных дамочек жизнь учит. Здесь вам не Тинтадж. Граница многим ума-разума прибавила. Хотите ехать – скатертью дорога. Вот только за воду заплатите и езжайте.

– За что платить? – Энгус брякнул деревянное ведро на землю и презрительно сощурился. – Где это видано, за воду платить?

– У меня и видано, – хозяин показал в недоброй улыбке остатки зубов. – Ясно дело, проходимцам благородным колодцы чистить-то недосуг, все нам, сирым, трудиться да тратиться приходится. И свининка и вода, она ведь трудом добывается, руками вот этими. А леди наши прекрасные каким манером коняшек таких славных заслужили? Да, молчите-молчите, мы догадливые…

– Пасть закрой, кулацкая морда! – рявкнула Катрин. – Я тебе сейчас харю разобью прямо сапогом своим благородно-незаслуженным. Распустились в глуши, пролетариат навозный, мать вашу. Да кто на твоем гнойном хуторе ночевать согласится? Вот запалить твою халупу с четырех концов, самое богоугодное дело. Что пасть раззявил, тушкан холестериновый?

– Строги вы, леди, не по возрасту, – пробормотал побледневший хозяин. – Уж простите, если не то сказанул. По глупости да темности все.

– Рот вонючий закрой, я сказала, – Катрин поднялась в седло. – Классовую ненависть он мне здесь демонстрировать будет. Махновец первобытный.

Перепуганный хуторянин пятился все быстрее:

– Езжайте, езжайте, господа. Езжайте. Приятного пути. Приятной ночевки. Еще пожалеете, что грозились. Вот свору как спущу…

Из-за дома напуганно рычали собаки. Присутствие ланон-ши, как обычно, напрочь лишило псов агрессивности.

Путешественники выехали в распахнутые ворота.

– Ты его кем ругала? – прошептала Блоод.

– Да кто такой мах? – с любопытством осведомился Энгус. – Это из ваших дарков?

– Это вообще из других дарков, из исторических, – буркнула Катрин. – Лихие были парни, только много годков с тех времен утекло. А этот свиновод, просто хамло деревенское, вовсе без идейной платформы.

– Нет. Людовод, – сказала Блоод.

– Чего? – удивился Энгус.

– Как на хрюшек. Смотрел. Оценивал, – пояснила суккуб. – Как мясо.

– Не нас, кажется, он оценивал, – насупленно сказал парень, – скорее уж, что у нас в мешках, хозяина интересовало.

– Похоже. – Катрин в сердцах сплюнула. – Взгляд определенно мерзкий.

– Так, может, того… – Энгус глянул серьезно. – Может, вернемся и с четырех концов?

– Боги велели прощать на первый раз. Да и время терять незачем.

Дождь иссякал, копыта чавкали по вязкой грязи. Все равно к последнему хутору выехали довольно быстро. Наврал свиновод. До соседей от него было-то всего часа три неспешной езды.

Приоткрытые ворота, тишина. Ни собачьего лая, ни коровьего мычания. И дымом не пахнет.

– Спешиваемся, – мрачно сказала Катрин. – Бло, ты сзади. Если что, держи лошадей…

Первый труп лежал сразу за воротами. Раны в спине почернели, над мокрой травой уже витал отвратительный сладковатый запах смерти. Еще четыре тела Катрин и Энгус обнаружили в доме. Двое детей, старик и пожилая женщина. Сопротивление успел оказать только старик. По крайней мере, рубили его беспорядочно. Остальным просто перерезали горло. На хуторе царил полный разгром и опустошение. Грабили здешнее хозяйство долго и тщательно. Увезена была даже большая часть дров. В доме то, что брать побрезговали, растоптали и разбили. Рядом с остывшим очагом красовалась внушительная куча дерьма.

– Выходим, – прохрипела Катрин.

Задыхаясь от смрада, они вывалились из дома. Объяснять Блоод ничего не пришлось. Путешественники отошли в дальний угол двора. Катрин привалилась спиной к частоколу. Подруга протянула баклагу.

– Ему… – Катрин отпихнула флягу.

Энгус был бледен до синевы. Слушая, как булькает в его горле вода, Катрин пришла в себя.

– Знал ведь махновец про хуторок. Вот сука!

– Значит, он? – Энгус, наконец заново научился дышать.

– Он. Они. Придут. За нами, – как само собой разумеющееся, заключила Блоод.

Ночевать решили в сарае. Пришлось еще убрать тело у ворот. Потом Катрин долго мылась в ручье, но стоило вернуться во двор, как тошнотворный запах вновь полез в ноздри. О том, чтобы зайти в дом, и думать было страшно. Об ужине тем более старались не вспоминать.

В сарае хорошо пахло свежим сеном. Большую его часть опять же увезли рачительные грабители. Но и оставшегося хватило, чтобы расстелить плащи на мягком. Из-за стены, граничащей с хлевом, несло овцами, но после ужаса, царящего в доме, крепкий запах животных успокаивал…

Проснулась Катрин только раз. На одном ее плече посапывал Энгус, на другом лежала черноволосая голова суккуба. Блоод приоткрыла янтарный глаз:

– Спи. Рано.

Кольчуга гибким грузом облегала тело. Катрин попрыгала на месте, подвигала руками. Кукри занял порядком подзабытое боевое место за правым плечом.

Рассвет уже осветил пустой двор, разбросанные поленья, темные пятна у прикрытых ворот. Над домом тянулся дымок. Энгус, проявив немалую выдержку, развел огонь в очаге, все понимали, что хутор должен выглядеть мирно. Пусть бандиты ничего не заподозрят.

Блоод осталась крайне недовольна, но ей пришлось смириться и опять остаться в арьергарде. Дневные бои – не ее специализация. Катрин обняла подругу за шею:

– Лучше вовсе не показывайся. Только если лошади будут нужны. Наблюдай.

Блоод тихо фыркнула:

– Будет интересно?

– Если тебя зацепят, будет совершенно не интересно. Старика, чтобы нас лечить, здесь нет, – голос Энгуса звучал решительно. Этим утром трепет преклонения перед обожаемой желтокожей богиней уступил место иным волнениям.