Война (сборник)
Шрифт:
Борис запустил двигатель отремонтированной машины и ради любопытства запитал радиолу к генератору. «Тумба» заработала!
Присматривавший за Глинским охранник, на этот раз здоровенный Касим, даже уважительно покачал головой, на что Борис церемонно поклонился, прижав руку к сердцу. Всегда приятно, когда оценивают хороший труд!
Глинский покрутил ручки настройки и обнаружил сначала штатовскую станцию – кажется, пятого флота, того, что бороздил просторы Индийского океана. Штатники гоняли джаз, под звуки которого охранник, умаявшийся от болельщицких переживаний, мирно задремал.
Тогда Борис покрутил ручки ещё и наткнулся на советскую станцию. А потом ещё на одну. Он жадно слушал русскую речь, тем более что ему никто не мешал. Охранник спал, Глинский аккуратно распиливал корпус радиолы и слушал, слушал… Под конец работы он вернулся на первую пойманную им советскую станцию, передававшую концерт по заявкам радиослушателей. Ведущая, голос которой показался смутно знакомым, задавала всем артистам один и тот же вопрос: «Где и с кем вы собираетесь встречать приближающиеся майские праздники?» Звёзды сквозь треск помех наперебой рассказывали об «особо ответственных гастролях» – в Тынду, в Сургут, на полярную станцию, на худой конец – в Звёздный городок к «друзьям-космонавтам». И вдруг…
«…Виола, я уже говорил, я уезжаю на гастроли в Америку… Там будет несколько концертов, посвященных 40-летию Победы в Великой Отечественной… Второй мировой войне… Это такая дата…»
«Виола! Виола!! Как же я сразу-то голос не узнал! А что она на радио делает? Виола!»
А ведущая, поблагодарив собеседника за ответ, добавила от себя:
«Я тоже буду встречать этот праздник одна. Мой друг сейчас выполняет интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан. Я верю, что он скоро вернется, и тогда мы отметим все праздники, которые провели врозь. А пока, чтобы он не скучал, я поставлю его любимую арию из рок-оперы, в которой он, кстати, когда-то принимал участие… Пусть это будет песенным приветом всем защитникам Родины, вчерашним и сегодняшним…»
Бориса словно дандой по голове жахнуло. Он вцепился в ручки настройки, пытаясь сделать звук почётче, но пальцы тряслись и соскальзывали с кремальер…
«Господи, опять… Как тогда в Кабуле… Как же я сразу-то её голос не узнал! А вот здесь – они врут, мы тогда по-другому играли, здесь си-бимоль надо было… Ну кто ж так нааранжировал-то, Господи!..»
Он и не заметил, как заплакал, – слезы сами полились. А ещё он не заметил, как сзади неслышно подошёл американский советник:
– Looks like you not only understand English, but enjoy American Jazz. Am I wrong? How can I help you – you’ve nothing to do with this shit… Oh, Man! I see, you’re a quite substantional. Shall you share their destiny?.. [260]
260
Кажется, вы не только понимаете английскую речь, но и увлекаетесь американским джазом… Или я ошибаюсь? Чем я могу вам помочь – вам нечего делать среди этого дерьма. Вы, я вижу, вполне серьезный человек. Так ли вам нужно разделить их судьбу. – Прим. авт.
Спасло Бориса то, что у него на глазах были слёзы. Настоящие, такие не сыграешь. Глинскому даже выражение лица не пришлось менять, когда он обернулся:
– Вот, песню поймал… Дома любил её слушать… А радио – оно что… Оно ж работе не мешает… Мне сказали выпилить десять дощечек. Семь на пять этих… хандов… Я сделал двенадцать… Ну две поуже чуток… Но там иначе никак не получалось, уголок уже шёл… Да, мистер Абу-Саид, спасибо вам за футбол…
Американец пристально и очень внимательно посмотрел Глинскому в глаза и очень тихо сказал:
– I’m Jack, Jack Abusaid. [261]
– В смысле? – как мог «искренне», «не понял» Борис. – Я что, что-то не так сделал? Если насчёт радио, то я сейчас выключу, я ж думал, не помешает, и работать веселей…
Американец пристально и с полуулыбкой ещё раз вгляделся в глаза узника, но увидел там лишь слёзы и испуг. Хмыкнув, он отвернулся и не торопясь пошёл к выходу.
Борис проводил его взглядом «оскорбленной добродетели» и перевёл дух, лишь когда американец скрылся за крепостными воротами. У него тряслись руки, а спина была абсолютно мокрой от пота…
261
Меня зовут Джек, Джек Абюзэйд. – Прим. авт.
…Ночью в своей каморке он курил сигарету за сигаретой, безжалостно сжигая свой стратегический запас, будто поняв, что его уже можно не беречь.
«Когда ж он меня просёк, где я запалился? Наверное, в палатке, когда эта прошмандовка приезжала. Заметил, что я на перевод реагирую… Наверное, там – больше негде… Или после футбола решил на дурика проверить? Слишком я красиво Парвана уделал, где такому шофёр мог научиться? Ну, положим, водители – тоже люди, тоже могли в детстве в секцию борьбы ходить… Могли-то они могли, но американцы с этим разбираться не будут. Если меня этот Джек-потрошитель заподозрил – всё, считай пиздец, приехали. Тут не кино, он рисковать не будет. Сомнение малейшее появилось – реагируй. Это ж первый закон и разведки, и контрразведки. А этот парень – он только с виду малость ебанькович, а так-то вполне профи. Тогда все – жопа. Сколько у меня ещё есть времени – день, два? Не больше. Он не будет рисковать. Не тот случай. Просто незачем. А «душары», тот же Азизулла, только рады будут… Ну где же наши? Когда же будет самолёт? Эй, Родина! Ты что, уснула там?!»
Родина не откликалась. Борис закурил ещё одну сигарету, предпоследнюю.
«Ладно, даже если самолёт прилетит… Как они собираются сюда добраться? Мастер должен был что-то придумать… Не надо обманывать себя, что тут можно придумать?! Им сюда просто так не подобраться, не пустят, и всё… Или пустят, когда уже нас не будет… Так, может, всё же пошуметь? Как там генерал выразился: „Какой из тебя боевик?“ Может, и никакой, но всё же получше, чем местные „воины джихада“… Надо что-то делать, время, считай, кончилось…
Если меня завтра-послезавтра заберут или просто прикончат, считай, всё было напрасно, всё зря… Думай. Думай! Где же ты, Родина…»
Он забылся тревожным сном уже перед самым рассветом. И конечно же, во сне увидел проклятые зелёные глаза того «англичанина»…
…Ещё утром следующего дня Борис и представить себе не мог, какие события развернутся в крепости к вечеру. Он понимал одно: его время вышло. Поскольку наступивший день был пятницей, скорее всего, с ним «разберутся» в субботу, ну, может, в воскресенье. Пятница – это ведь священный день молитв и отдыха для всех правоверных. Кстати, в основном именно по пятницам моджахеды заставляли узников чистить оружие, естественно предварительно изъяв боеприпасы.
Но эта пятница выдалась какой-то особенной. С самого утра в крепости началась какая-то нездоровая суета, будто «духи» ждали кого-то или чего-то. Вскоре прошел слух, будто в почти достроенную лагерную мечеть должен прибыть на пятничную молитву пешаварский имам, а с ним вместе чуть ли не сам Раббани. Они якобы должны благословить курсантов-выпускников на «ратные подвиги»… Этот слух органично ложился на то, о чем раньше рассказывали афганцы Аман и Рашид. Курсантов благословят, проводят воевать в Афганистан, помашут платочком вслед… а с пленными что? Да, в общем, понятно, что…
Глинский с самого утра ковырялся в японском джипе майора Каратуллы – он немного «заглючил», а начальник лагеря в чужие машины не садился из принципа. Спеси в майоре было хоть отбавляй, ну как же: он академию в британском Сандхерсте окончил, не хухры-мухры… Непонятно только, почему же он после этой своей академии так неважно знал английский, ну да Аллах с ним, с этим майором…
Борис почти уже закончил возиться с этим джипом, когда в крепостной двор въехал грузовик с пакистанскими военными номерами. Опять боеприпасы? Но куда их столько, склады же под завязку забиты…