Чтение онлайн

Затем по его приказу мы вновь отправляемся в путь отрядом в двадцать всадников. Пожар к этому времени погас, и нашу вторую экспедицию мы снова начинаем в темноте. Но когда мы скачем по полю, небо позади нас вновь озаряется огнем: подожгли второй дом. Теперь обстоятельства опять против нас: луна исчезла, и враг стал невидимкой, так что мы продолжаем наш путь в молчании.

На этот раз далеко ехать не пришлось. Едва мы добрались до первой дороги, о которой я упоминал, как со всех сторон раздались выстрелы. Мы ответили. Выстрелы идут снизу, стреляют пешие. Мы на лошадях, против озаренного могучим пожаром неба, нас отлично видно, и мы бессильны против этого поста или патруля, который затаился в темноте и стреляет разрывными пулями. Я скачу галопом и вижу синевато-белые огоньки в траве: пули ударяются обо что-то твердое.

Несколько лошадей перепугались и понесли, остальные ринулись за ними. Сумасшедшая скачка в темноте. Я потерял стремена, безуспешно пытался какое-то время справиться с лошадью и должен был стискивать ее коленками, когда она прыгнула через ручей, что течет по долине.

После того, как нам удалось утихомирить лошадей, мы поехали к деревне. Со всех сторон опять выстрелы. Похоже, все наши отряды столкнулись с врагом, который давно настороже. Если бы шпионы не подожгли дома, от темноты нам была бы помощь.

Возле Толстой, 17/30 июля

Зейнал-Бек счел, и я с ним согласен, что заниматься этой ночью разведкой бессмысленно. Значит, у нас впереди несколько часов отдыха – сейчас уже половина четвертого, а потом мы вернемся к нашему заданию.

Восемь офицеров улеглись на полу и на столах в домишке на хуторе. Его хозяйка, ворчливая старуха, не торопилась с услугами. А наши татары тем временем ощипывали кур. Куриная гибель не улучшила настроения старухи. Татары развели могучий огонь в очаге и повесили два больших котла, составив пучком по три винтовки.

Я вышел из дома. Ночь светлая. К изгороди привязаны штук пятьдесят лошадей, и возле них на траве спят наши татары и кабардинцы, завернувшись в серые плащи и черные бурки. Спят, обняв ружья, не расстаются с ними и во сне. Справа и слева всадники – наши аванпосты – на расстоянии нескольких сотен метров от нас охраняют сон остальных.

Я захожу в другой дом, надеясь найти кровать. Мне по плечу тяготы военной жизни, но по возможности я предпочитаю удобства. Из комнаты выходят полуодетый старик и девочка лет десяти, старик спрашивает, что мне нужно. Мы вступаем в разговор. Старик участник войны 1866 г. [188] Тяжелой трудовой жизнью добился скромного благополучия: хутор, хорошо обработанный надел, коровы, овцы, мебель. Ему казалось, что он прочно и надежно защитился от всех ударов судьбы. И даже, когда началась война и пришли русские, жизнь не слишком переменилась. Не было конфликтов, не было злоупотреблений: «солдаты» привыкли жить среди крестьян. Офицеры крепко держали их в руках. Сердце местных жителей – и уж точно сердце старого солдата – болело за родную Галичину, но со временем галичане начали даже симпатизировать завоевателям.

И как все теперь переменилось! «Творят, что хотят!» Русские солдаты заходят на хутора с саблей наголо и забирают все, что понравится. Его дом уже четыре раза грабили. А с евреями обращаются еще хуже. С ними вообще все позволено, потому что у них больше вещей, какие нравятся русским. У простых крестьян все проще, для грабителей меньше соблазнов.

Маленькая девочка с чудесными светлыми глазами вдруг расплакалась. Я спросил деда, из-за чего она плачет. «Знали бы вы, как она все переживает! Мария у нас такая нежная! А вы представьте – приходят солдаты, все переворачивают, угрожают – а зачем? Мне же ничего не надо. А они все хватают, шкафы выворачивают, на пол бросают, разбивают, что не понравилось, ругаются черными словами, бывает, что и пьяные. Ее мать и бабушка сбежали после первого грабежа. Что с ними сталось, не знаю».

Я спросил, есть у Марии братья и сестры. «Есть две маленьких сестренки: шесть и восемь. Мои три внучки. Мария захотела с дедушкой остаться, а младшие вырыли на огороде яму в кукурузе, и там прячутся, ночуют в холодные ночи, только бы не попасться в руки разбойников. Знали бы вы, как все переменила эта русская революция!»

Старик предоставил мне кровать, угостил фруктами, поблагодарил за разговор. «Знали бы вы, что для меня значит поговорить по-человечески, услышать добрые слова, а не ругань и угрозы штыком и саблей. Мария, поцелуй офицеру руку!» Этого я не позволил и сказал, что было бы странно плохо обходиться со стариком и такой славной маленькой девочкой.

Мария показала мне свои сокровища, которые она укрыла от жадных «казаков»: грифельная доска, замусоленная кукла, книжка с цветными картинками и другие драгоценности, на защиту которых она встала бы даже против сабель пьяных солдат.

Два сожженных дома сильно напугали старика и девочек. Но Мария сходила за сестрами, и они вернулись в дом. Все трое ластились ко мне, хотели поцеловать руку, а ночь понемногу редела, двигаясь к заре.

Я не смог заснуть, мне трудно давался сон на нечистых крестьянских постелях, кишащих паразитами. И на протяжении трех часов, какие мне оставались до подъема, я слышал детские голоса – тихие, чтобы меня не потревожить. Девочкам стало спокойнее в моем присутствии, но ржанье лошадей, грубые голоса солдат продолжали их пугать.

С большим трудом мне удалось вложить немного денег в руку девочки, и я вернулся на бивуак. Офицеры спали среди немыслимого хаоса. Огонь в очаге продолжал гореть. В него пошли все дрова старухи. Суп, на который солдаты не пожалели десятка кур, все еще не сварился. Огонь полыхал и казался пожаром, освещая разоренную комнату: один из наших татар старательно рубил саблей стулья, шкафчики, мелкую хозяйственная утварь. Другой кидал обломки в огонь. Третий помешивал драгоценный суп шашкой с серебряной рукоятью. Своей работой они занимались шумно, напевая кавказские песни, переговаривались на своем медлительном с носовыми звуками языке.

Съев каждый свою курицу, ели руками, помогая кинжалами, под проклятия несчастной старухи (ее сухие глаза продолжали плакать), мы уехали из деревни. Патруль выяснил, пока мы спали, и сообщил, что дороги, по которым мы ездили в ночи, вполне безопасны, если не считать выстрелов издалека. Значит, в эту ночь мы имели дело с аванпостами.

Деревня Толстая пуста, жители перешли к неприятелю. Мы ждем нового приказа в брошенном домишке. По распоряжению Зейнал-Бека солдаты действительно купили барашка, и теперь здесь жарится чудесный кавказский шашлык: небольшие кусочки мяса нанизываются на ивовый прут и поджариваются на огне.

Приходит приказ: наша миссия окончена. Вместо нас будет работать разведка ингушей. Я осведомился у капитана Мухина, может ли он мне гарантировать, что они непременно доберутся до врага. Он ничего не мог мне пообещать, и я уступил настояниям Зейнал-Бека и вернулся вместе с ним.

Для наших лошадей наступило замечательное время. Мы отпускали их пастись в поля овса, ржи, молодой кукурузы, они пили из речушек, которые мы переходили вброд, иногда по седло в воде. И мы тоже радовались, радовались тяготам, порой невыносимым, но, преодолев которые, чувствуешь себя крепче, храбрее и мужественнее.

Старое Поречье, 18/1 августа

Мы не нашли нашего полка в Мартинковцах. Пришлось, не откладывая, ехать в сторону Кузьмина, куда, как нас уверили, он был отправлен, хотя для нас никто не оставил никакой записки.

Два полка, с которыми я в последнее время путешествовал, – чеченцы и татары – расположились в Новом и Старом Поречье. Я делю с замечательными офицерами, двумя полковниками Мусалаевым и О’Ремом и полковым адъютантом, великолепный польский замок, хозяином которого теперь русский по фамилии Никитин, и наконец-то после девятидневных странствий мы находим здесь отдых. Я попрощался с офицерами и отправился с визитом в штаб дивизии.

Конец ознакомительного фрагмента.