Чтение онлайн

Поведение Коньи, не явившегося на повторный вызов Наварра, когда тот посылал за ним в 04.00, и вовсе не поддается объяснению. Он проспал по меньшей мере три часа, и это уже немало, принимая во внимание гибель, грозившую гарнизону Дьен-Бьен-Фу. Не только главнокомандующий ждал Коньи, его ждали его подчиненные, его обязанности. Появление Коньи в 07.45 с устаревшим как минимум на восемь часов докладом могло расцениваться Наварром как очередной демарш. Кроме того, главнокомандующий имел полное право считать Коньи на какой-то период времени оставившим командование.

Самым большим нарушением дисциплины со стороны Коньи была его грубость во время спора и угроза рукоприкладства по отношению к старшему начальнику. Офицера Вооруженных сил США, позволившего себе подобную дерзость, ожидал бы военный суд, и, разумеется, его дальнейшая карьера оказалась бы перечеркнута.

О мотивах поведения Коньи можно только догадываться, поскольку нигде, в том числе у Фэлла и Руа, нет тому никаких объяснений. Попробуем все же дать их. Первое и наиболее извинительное для Коньи предполагает, что в ночь с 30 на 31 марта генерал пережил приступ помутнения рассудка. В течение многих дней его нервы находились на пределе. Он видел, что люди в Дьен-Бьен-Фу, скорее всего, обречены. В присутствии других Коньи упрекал в сложившемся положении Наварра, но в душе винил в надвигавшейся катастрофе и самого себя. Это он не выступил против планов Наварра, это он, артиллерист, не сумел предвидеть то, с какой чрезвычайной результативностью будет действовать артиллерия Зиапа. Это on согласился оставить в Дьен-Бьен-Фу тайские батальоны вместо того, чтобы заменить их более боеспособными частями, когда еще имелась возможность сделать это в начале декабря. Это он не возражал против идеи назначения Кастри командующим войсками в Дьен-Бьен-Фу, более того, это он так и не заменил полковника после падения Габриель и Беатрис, когда всем стало ясно, что у Кастри нет ни умения, ни решимости защищать укрепленный лагерь. Кроме того, Коньи, наверное, все еще терзал себя из-за того, что не отправился в Дьен-Бьен-Фу сражаться плечом к плечу со своими людьми и, если придется, сложить голову вместе с ними. Вместо этого он. практически беспомощный, в безопасности сидел в Ханое, когда они умирали там, в грязных окопах Дьен-Бьен-Фу. Коньи, человек храбрый и благородный, начинал сомневаться в собственной отваге и мужестве.

Временные, но очень тяжелые депрессии, охватывающие командующих перед лицом неминуемой военной катастрофы, не есть нечто невиданное. У всех такое состояние проявляется по-разному, однако от подобных неприятностей не застрахованы самые “великие воители” и самые замечательные полководцы. Наполеон, бросивший свои войска во время отступления от Москвы, несколько дней сидел молча без движения в карете, увозившей его в Париж. Величайший из американских генералов Роберт Э. Ли, выехав навстречу виргинцам, которые отходили назад после неудачной атаки Пикетга под Геттисбергом, поскакал прямо под огонь юнионистской артиллерии, стрелявшей по отступающим конфедератам. Увидев, куда направляется их командующий, подчиненные схватили его коня за поводья и закричали: “Назад, генерал Ли!” Так что, возможно, Коньи, терзаемый виной за судьбу Дьен-Бьен-Фу, временно утратил способность контролировать себя.

Есть и другое объяснение. Коньи мог намеренно добиваться отстранения. 30 марта он, должно быть, уже не сомневался в скором падении Дьен-Бьен-Фу, как и в том, что сразу же после этого начнется поиск козлов отпущения. Генерал мог стремиться к возможности обратиться к общественному мнению раньше, чем это сделает главнокомандующий. Если бы Наварр отстранил Коньи, тот получил бы полную свободу публично критиковать бывшего начальника. Кроме того, отстранение спасло бы Коньи от ответственности за окончательное поражение в Дьен-Бьен-Фу, которое, как мог предполагать генерал 31 марта, есть дело ближайших дней, в крайнем случае недель. Конечно, ни один офицер не станет добиваться, чтобы его сняли с должности. Но лучше уж отстранение, чем обвинения в гибели и пленении 10 000 соотечественников.

Действия Коньи, таким образом, поддаются тем или иным объяснениям, но позиция Наварра совершенно ставит в тупик. Ни один генерал, ни один офицер, ни в одной армии не стал бы сносить серию столь вызывающих оскорблений. Только представьте, что подобное позволил бы себе кто-то из подчиненных де Голля или де Латтра. И если Наварр еще мог снести личные оскорбления – а он не должен был, не мог! – то он просто не имел права оставить безнаказанным откровенное нарушение Коньи служебного долга в момент военного кризиса. За такой проступок генерала надо было с позором отстранить от должности. Когда Коньи не явился на вызов главнокомандующего в 04.00 31 марта, Наварру следовало бы сказать адъютанту Коньи о том, чтобы тот сообщил своему генералу по его пробуждении, что он (Коньи) может считать себя свободным от обязанностей с того момента, как проснулся, и потому должен немедленно покинуть Ханой. Затем Наварру надлежало бы информировать штаб о том, что он как главнокомандующий принимает на себя руководство Северным командованием впредь до назначения преемника Коньи.

Но Наварр не поступил так, как имел полное право поступить. Чтобы дать ответ на вопрос “Почему?”, нужно знать Наварра. Скорее всего, он не отстранил Коньи потому, что не хотел дать тому свободу действий критиковать себя за промахи в Индокитайской кампании и особенно за Дьен-Бьен-Фу. Пока Коньи оставался во Вьетнаме, Наварр еще сохранял способность как-то контролировать его заявления. Оказавшись в Париже, Коньи сделался бы центром внимания международной общественности. Если Наварром двигали именно эти соображения, то он расплачивался за возможность достигнуть цели ценой утраты самоуважения.

Тем временем в Дьен-Бьен-Фу события вечера 31 марта принесли офицерам, старавшимся поддержать оборону, ощущение почти полной беспомощности. Воздушно-десантные подкрепления так и не прибыли, и защитникам плацдарма пришлось сдать Доминик 2 и Элиан 1. У них отсутствовали резервы, а запасы снарядов и мин почти совсем истощились. Вьетминьцы готовились предпринять следующую атаку с наступлением ночи, а по данным радиоперехвата французы знали, что в долину прибыл сам Зиап, чтобы лично руководить войсками в бою‹29›. Вскоре после того, как стемнело, Ланглэ передал Бижару по радио, что тот может оставить Элиан 2 и Элиан 4 и отходить на западный берег реки. Бижар ответил ему: “Пока у меня останется хоть один живой солдат, я не уйду с Элиан. В противном случае с Дьен-Бьен-Фу будет покончено”‹30›.

Зиап оценивал ситуацию так же, как и Бижар, а потому ночью 31 марта приказал двум полкам 316-й дивизии атаковать Элиан 2.

Как раз тогда, когда уже казалось, что опорный пункт вот-вот падет, появилось несколько французских танков. Несмотря на то что четыре из них были подбиты, а один уничтожен, пехоте с их помощью удалось отстоять Элиан 2. Позиция Элиан 4, испытавшая меньший натиск со стороны противника, также осталась в руках защитников. Поздно вечером 31 марта коммунисты повторно атаковали Югетт 1. В 23.00 войска Вьетминя обстреляли северный участок рубежа из орудий и минометов и бросились на штурм. Французы тогда оставили северный бункер, вызвав на него массированный огонь артиллерии. С рассветом защитники Югетт 1 контратаковали не ожидавших нападения и деморализованных вьетминьцев и выбили их с позиции.

К утру 1 апреля французы удерживали Элиан 4, половину рубежа Элиан 2 и целиком Югетт 1. Тогда же, утром 1 апреля в Ханое состоялось совещание относительно подачи помощи лагерю в Дьен-Бьен-Фу. Как Нико (командующий транспортной авиацией), так и полковник Сованьяк (отвечавший за парашютные пополнения) в один голос заявили, что поскольку самолетам придется лететь на большое расстояние на малой высоте, то, принимая во внимание плотность заградительного огня противника, любая попытка выбросить целый воздушно-десантный батальон могла привести лишь к напрасной гибели летчиков и парашютистов. По рекомендации Нико и Сованьяка Коньи в конечном итоге решил осуществлять десантирование ночью с отдельных самолетов, которые появлялись бы над лагерем через неравные промежутки времени. Разумность такого подхода была продемонстрирована французам той же ночью, когда они осуществили попытку выброски 2-го батальона 1-го полка егерей-парашютистов (II/IRCP). Десантироваться удалось только одной роте, которая потеряла семь человек. Из-за крайне интенсивного зенитного противодействия самолеты с остальными тремя ротами батальона оказались вынуждены вернуться в Ханой.

В эту ночь коммунисты предприняли новый штурм Югетт 1 и Элиан 2. К 04.00 2 апреля бойцам Вьетминя удалось отбить у французов весь рубеж Югетт 1 за исключением одного бункера. Когда конец обороны этой укрепленной позиции казался уже предрешенным, 100 французских пехотинцев при поддержке трех танков контратаковали вьетминьцев и выбросили их с Югетт 1. Но отсутствие подкреплений вновь свело на нет усилия французов. Оборонительные сооружения были фактически разрушены, а потому пехоте не удалось бы выдержать там следующую атаку войск Вьетминя. Утром маленький французский отряд отступил.

В эту же ночь Элиан 2 подверглась новой атаке бойцов Вьетми-ня. Зиап описывает бои за позиции как “самые напряженные” на протяжении всей второй фазы операции. Он отводит штурму Элиап 2, предпринятому его войсками 1 апреля, всего одно предложение: “1 апреля мы начали третью атаку, превратившуюся в напряженное перетягивание каната”‹31›. Обе стороны несли большие потери, но продолжали упорно цепляться за каждый клочок земли на Элиан 2.

В ночь со 2 на 3 апреля силы Зиапа продолжили натиск на Элиап 2, а также “попробовали на зуб” Югетт 6 и Югетт 1. Тогда же на французский плацдарм прибыло еще одно небольшое подкрепление из состава II/IRCP, а прилетавшие спорадически транспортные самолеты сбросили несколько партий боеприпасов. Прибывшее пополнение не могло даже возместить потерь, понесенных французами за один день.