Чтение онлайн

– Это не корабль, а плашкоут [24] ! – сказал Орлов на другой день, когда в доме Невельских толковали о делах.

– На нем, Геннадий Иванович, через реку людей перевозить, – добавил Козлов.

Тут самолюбия не щадили.

– Я думал, ботик пойдет на открытие в Хади. Если первые плавания будут удачны! Что же теперь делать?

– Надо зимовать в Де-Кастри, – посоветовал Беломестнов.

– Зачем же? – недоуменно спросил Орлов.

«Но Дмитрий Иванович заведует лавкой, послать его на зимовку нельзя», – подумал Невельской, догадываясь о смысле совета казака.

– Мы пойдем с Семеном, – предложил маленький скуластый казак, теребя черные усы. – Да пусть с нами Николай Константинович!

«Отличная идея!»

– Николай Константинович – начальник зимовки в Де-Кастри?

– Конечно, он же офицер! А мы с Семеном уж дом построим. Лодку надо взять у гиляков, Геннадий Иванович.

– Это верно, у них хорошие лодки, – подтвердил Подобин. – Ходят по морю далеко, видели вы, Геннадий Иванович?

– А ты, Подобин, хочешь в Хади?

– Своей волей ни за что!

– Ходки лодки, – сказал Парфентьев. – Я видел у гиляка одну, что и борта прикрыты, и волна не жальет. Вжять такую – и мы жа шемь ден иж Декаштра будем в этой Хадже. А ботик надо жамешто парома перегнать в Николаевшк. Пушть людей череж реку перевожит. Может, гиляки когда мяша привежут.

– Как лед разойдется, тогда только идти из Де-Кастри, – сказал Кир.

– Там же жнакомые. Еткун живет, у них шперва штанем. Они и лодку найдут, и шкажут, когда выходить. От них лочмана примем.

– Пожалуй, верно! – согласился Орлов. «Навострились люди, что придумали!»

– Мне денек можно отдохнуть? – спросил Кир у капитана.

– Отпуск тебе и Семену два дня! Объявите приказом, Алексей Иванович!

– А нам? – спросил Конев.

– Они семейные! Кир, задержись. Надо об артелях столковаться. Мало у нас народу, господа, но делать нечего. Нужны рыбаки и охотники.

… Петров и капитан обедали вместе.

– В Петровском все преимущества цивилизации! – говорил Петров. – А там боцман торговал, крал, обсчитывал команду. Он – жулик!

– То есть как он торговал?

– Скупал меха, рыбий клей, перепродавал маньчжурам.

Невельской не слыхал ничего подобного.

– Мне об этом сказали мои матросы, когда я еще не был в Николаевске, – заявил Петров. – Допросите Салова, он сам подтвердит.

Идет дождь. На море – легкие волны. Пришла «Оливуца». На рассвете было слышно, как во мгле громыхнула якорная цепь.

В залив идет шлюпка. «Судя потому, что послали Овсянкина, – думает Чихачев, – новостей хороших нет. А то старался бы приехать Розенберг».

– Где же пароход? – спросил Невельской, когда мичман выбрался на песок.

– Не могу знать, ваше высокоблагородие! – ответил Овсянкин.

– Разве в Аян не пришел пароход? Мне сообщает об этом правление Компании.

– Никак нет, ваше высокоблагородие!

Опять куча писем. Командир «Оливуцы» сообщает, что грузов в Аяне было две тысячи пудов, но он взял только часть, так как по требованию Кашеварова на судно «погружен груз для Камчатки».

«Опять начинать переписку?!» – в досаде подумал Геннадий Иванович.

Семь человек арестованных привезены в Петровское. Трое подозреваются в кражах у гиляков. Двое уличены в попытке совершить насилие над гилячкой.

– Взял их с собой, чтобы были перед глазами, – объяснил Невельской.

Сюда же привезен Салов.

Веселый блеск карих глаз боцмана исчез.

Невельской решил очистить экспедицию, выслать всех неизлечимо больных и всех в чем-либо подозреваемых и уличенных, которых он назвал «чающими движения воды». Всего с Саловым набралось десять человек.

Сенотрусов обещал исправиться, и его решено оставить.

Невельской сказал Овсянкину, что обо всем этом напишет командиру корвета официальную бумагу.

– Но как же вы могли продовольствие оставить в Аяне?

Пошли домой. Пока Невельской писал, мичман Овсянкин в разговоре с Чихачевым признался, что сам возмущен – продовольствие для Петровского не взято, а погружены какие-то старые якоря для Камчатки. По словам мичмана, даже Лихачев недоволен. На этот раз настоял Кашеваров.

Невельской написал командиру «Оливуцы», что очень просит его на пути в Камчатку зайти на рейд Аяна, необходимо отправить Чихачева курьером в Иркутск и послать важные письма, что высылает десять человек негодных людей и одного уличенного в преступлении и взамен их умоляет оставить из своей команды десять матросов.

Ветер крепчал, и в этот день Овсянкин не вернулся с ответом. К утру «Оливуца» подняла якорь и ушла в море. Начинался шторм. Пока море бушевало, Невельской писал бумаги в Петербург и губернатору.

Муравьеву он сообщал, что посылает Чихачева нарочным.

Опять писал о побеге матросов и о розыске, который произведен в Николаевске; о том, что при формировании экспедиции в нее из Аяна и Охотска сбыты многие подозреваемые в преступлениях. Завойко и Кашеваров отделались от них. Сообщал о посылке официальной бумаги в правление Компании, в которой пишет о своем отказе от полуторатысячного годового оклада, который Компания ему платит. «Отказываюсь, лишь бы не иметь с Компанией дела и не посылать глупых отчетов, которые с меня требуют». Писал то гневно, то с мольбой, то ругал правительство, то клялся в верности ему. Под конец приписал: «За веру, царя и отечество!», чтобы не оставалось никаких сомнений в его патриотизме, чтобы и Муравьева не подвести по нынешним временам.

Шторм бушевал два дня…

Стихло, солнце выглянуло, подошла «Оливуца» и снова бросила якорь… С судна доставили письмо Лихачева, что десять матросов оставить не может. Берет ли он негодных, зайдет ли в Аян – ответа не было.

Между тем началась выгрузка. Невельской сам поехал на «Оливуцу».

Лихачев – молодой, полный, рослый. Служака до мозга костей. Невельского встретил любезно, согласился взять больных и порочных и сдать их в Аяне, а также оставить там почту и высадить Чихачева. Но просил тут же написать официальную бумагу и указать в ней, что в письмах, отправляемых в Иркутск, содержится сообщение о весьма важных государственных делах.

– Если это будет указано, то я, не вдаваясь в подробности, могу подойти на вид Аяна… Только тогда оправдаюсь перед Василием Степановичем Завойко.

Десять матросов он наотрез отказался оставить.

Едва Невельской написал бумагу и с Чихачевым вернулся на берег, как шлюпка, отвозившая их, снова пришла. Прибыл мичман Розенберг с ответом Лихачева на бумагу, только что написанную Невельским на борту «Оливуцы». Геннадия Ивановича дома не было, он ушел на верфь. Розенберг расшаркался, поцеловал руку Екатерине Ивановне…