Чтение онлайн

За Невельским послали. Он сразу явился. Лихачев официально извещал бумагой, что согласен идти на вид Аяна и просит прислать почту. Уверял, что понимает тяжелое положение экспедиции и просит сообщить Геннадия Ивановича, не нужно ли ему что-нибудь. «Для экспедиции будет оставлено в Петровском все, что возможно, из собственных запасов, имеющихся на корвете». Он также сообщал, что баркас может оставаться в экспедиции.

Розенберг сиял, как будто он сам все это выхлопотал для Невельского.

– На этот раз Иван Федорович благородно поступил! – сказал Невельской, когда мичман отправился на судно.

На другой день Чихачев попрощался с Невельским на берегу. Вельбот ждал его. Рослые матросы в шерстяных рубахах сидели наготове с веслами.

– Всех «чающих движения воды» сдайте в Аяне и объясните Николаю Николаевичу, что это за дрянь! – говорил Невельской.

«Дрянь» – замеченные в кражах, в попытках насилия, в картежничестве, обмане товарищей, многие уж не раз поротые, – грузилась на баркас.

А время не ждет. Ветер опять крепчает. Вон видно, на баре грохочет огромная волна, завивает вихри. Трудно пройти будет вельботу.

– Твердите Муравьеву: парохода нет! Золото и каменный уголь есть, но Компания сообщает, что им не нужны. Не верят, что есть уголь. Товаров для торговли нет! Позоримся перед маньчжурами! Говорите Николаю Николаевичу тысячу раз: нельзя потерять Сахалин, смерти подобно.

Поцелуи. Объятия. У Екатерины Ивановны слезы на глазах. Быстро пошел по заливу командирский вельбот «Оливуцы». Тронулся баркас. Грустно было на душе, что Николай Матвеевич уехал.

– Я так и написал, что отчетов, как требует Компания, посылать не буду! – говорил Невельской, ведя под руку Екатерину Ивановну и направляясь к дому. Он старался говорить о деле.

– Вон Николай Матвеевич машет, – заметила Екатерина Ивановна. Она сняла платок и махнула в ответ.

«Он будет в Иркутске, а потом в Петербурге. В Красноярске побывает у сестры Саши…»

– Воронин пойдет крейсировать в южный пролив, – продолжал Невельской, невольно останавливаясь и оглядываясь на вельбот, который входил в полосу прибоя.

А ветер воет. Пески кругом шуршат. Сегодня Кате так грустно видеть все это.

«Оливуца» ушла, а в море, кренясь до рей, мчится какое-то судно. Очень отважный шкипер. Невельской занимается за столом, встанет, посмотрит в трубу – и опять за карту.

«Дальше озера Чля не велено нам ходить! А Березин пойдет рубить просеку в Де-Кастри. Петров – на Кизи и построит там пост. Теперь мука у нас есть… Рыба – в воде. На Амуре занимаем Кизи, на море – Де-Кастри, и все без страха перед китайской революцией. Чем сможем, будем торговать с маньчжурами…»

От Муравьева он потребовал в письме занятия Сахалина, устья Хунгари, устья Уссури, двух пароходов… Просил отказаться от действия под флагом Компании, а действовать от имени правительства. И теперь старался представить, как прочтет все это Муравьев.

… А китобой, убрав часть парусов, прошел бар и уже скользил по гладкой и тихой воде залива.

– Не боится! – заметил Невельской. – Этому только дай карты, он не откажется, как Иван Федорович!

Пришла шлюпка.

– Где домик губернатора? – спрашивали на берегу приехавшие по-английски.

– Американцы прибыли, Геннадий Иванович, – сказал Воронин, входя. Следом явился Орлов с гостями.

– Вот, желают видеть губернатора, – сказал Дмитрий Иванович. – Старый наш приятель.

Долговязый шкипер улыбался. Матросы несут два ящика мандаринов, мешок кокосовых орехов, бананы.

«Какая прелесть!» – подумала Катя.

В прежнее время Невельской наотрез отказался бы принять. Сейчас вспомнил он, как запрещал китобоям промышлять в Охотском море. Немного лет прошло. Теперь он понимает, что сначала надо решить многое другое. И вообще надо действовать не так. Голод учит.

«Но ведь это…» – хотел сказать он и посмотрел на жену. Она уже сдержалась. И по ее виду ни о чем нельзя догадаться. Он понял, она готова к отказу.

– Спасибо, мистер Шарпер, – сказал Невельской и приказал принять фрукты и орехи.

И он заметил, как засияли глаза Екатерины Ивановны.

В тот же день на судно послали свежей рыбы, зелени с огорода и мешки свежего хлеба.

Шарпер за обедом у Невельских разговорился. У него на судне свежие газеты. Новости, которые в них содержатся, придут сюда из Петербурга на будущий год.

Шарпер говорил, что мечтает завести свой пароход.

– И когда тут у вас на устье реки будет порт, я буду привозить товар.

Говорили об Америке, о жизни там, о семье Шарпера.

– У вас есть дети? – спросила Екатерина Ивановна.

– Да… Две девочки.

Шарпер признался, что у него есть сбережения и он мог бы купить пароход и привозить сюда из Америки все, чего не хватает русским.

На другой день Невельской, Екатерина Ивановна, Орловы и задержавшийся Воронин были на борту у китобоя. Екатерина Ивановна для дочерей Шарпера сделала кукол – двух русских баб в сарафанах.

– Очень тронут, очень обязан.

Шарпер прослезился.

«Слезы льет!» – удивился Воронин. Он только сегодня видел, как шкипер своей сухой костлявой рукой бил наотмашь матроса.

– Эти куклы будут напоминать мне о русских, которых я очень люблю!

Шарпер рассказывал, что кокосовые орехи он привез с Кокосовых островов.

– Есть несколько кокосовых архипелагов. Орехи зреют там круглый год… Я очень, очень тронут, – повторял американец, беря в руки кукол и жалко морща большое, желтое от загара лицо.

У него на столике фотография молодой женщины.

Шарпер отдал кипу газет. Он рассказывал, что в Штатах решились наконец отправить экспедицию в Японию. Ее будет возглавлять коммодор Перри [25] , очень смелый военный моряк, герой войны с Мексикой. Но тут же Шарпер добавил, что сам терпеть не может военных моряков.

Он предложил Невельскому купить у него продуктов. Конечно, подразумевалось, что платить следует, как и обычно при торге с китобоями, серебром.

Возвратившись на берег, Невельской приказал всем офицерам и матросам сдать серебро в обмен на ассигнации. У Невельского долго толпился народ, на столе набралась куча монет, всего рублей около четырехсот…

В этот вечер Екатерина Ивановна легла рано. Ей запомнились рассказы Шарпера про Кокосовые острова.

«Для них открыты все океаны… Да, Кокосовые острова! А мужу не позволяют занять удобной гавани. Но кто из американцев согласился бы годами сидеть на Петровской косе, как мой муж? Впрочем, у них, видимо, свои подвижники…»