Чтение онлайн

Годы после Персеевой войны были для Римской империи временем спокойствия [11] . Мелкие операции, то тут, то там проводившиеся на границе (см.: Liv., per. 46), были настолько незначительны, что в сенате стали опасаться за сохранение боеспособности римского и италийского населения (Polyb., XXXII, 23, 6—9) [12] . Вскоре, однако, основания для таких опасений исчезли. С 154 г. начались «смуты и волнения», которые, как оказалось, продержали римлян в напряжении долгие годы (Polyb., Ill, 4, 12; 5, 1). Смута не ограничилась своим первоначальным очагом, Испанией, но способствовала возникновению конфликтов и в других областях Средиземноморья, а когда благодаря римским победам они завершились, пожар испанской войны пылал еще не один год.

В провинции Hispania Ulterior нормальное развитие началось уже за несколько лет до 168 г. [13] Тиберий Семпроний Гракх, консул 178 и 163 гг. {51} , предпринял в качестве претора и пропретора последний на тот момент важнейший поход против кельтиберов и в 178 г. завершил его эпохальным для этих народностей мирным договором {52} . Этот мирный договор, который был признан сенатом (Polyb., XXXV, 2, 15), подробно регламентировал отношения кельтиберских племен с Римом (Арр. Iber., 43, 179; Liv., XL, 50, 5; Plut. Tib. Gr., 5; кроме того, упомянут: Liv., per. 41; Арр. Iber., 48, 205). Племена по сю сторону Эбро — лузоны, беллы и титты — попадали в прочную зависимость от Рима: они должны были платить трибут и, если того потребуют римляне, предоставлять вспомогательные войска (Арр. Iber., 44, 182—183). Они не должны были основывать новые укрепленные пункты {53} . [14] Ареваки же (Дальняя Кельтиберия), напротив, сохраняли независимость, являясь «свободными» и «друзьями» римлян. В последующие годы произошла дальнейшая нормализация отношений в Hispania Citerior: племена к югу от Эбро были освобождены от обязанности платить трибут и поставлять войска {54} , [15] правда, как обычно, с оговоркою, что это послабление действует лишь до того момента, пока того желает сенат (Арр. Iber., 44, 183). Племена Ближней Кельтиберии развивались сравнительно благополучно (это ясно засвидетельствовано в отношении Сегеды, ситуация вокруг которой стала поводом к войне: Diod., XXXI, 39). Имевшие место столкновения были незначительны (Liv., XLI, 26; 28, 6; XLIII, 4, 1-4; per. 43; Act. Triumph. CIL, I, l2, p. 48; Obseq., 10; Flor., 1, 33, 14 = II, 17, 14) {55} .

He столь ясно, как обстояли дела в Hispania Ulterior, где с давних пор жили лузитаны, с которыми пришлось воевать римлянам. Одновременно с Гракхом Луций Постумий Альбин, впоследствии консул 173 г.{56}, победил лузитан и в том же году, что и Гракх, т. е. в 177 отпраздновал триумф{57}. О договорах между римлянами и туземцами мы ничего не знаем, о столкновениях в последующие десятилетия известно мало{58}. Однако общие представления о ситуации того времени в целом позволяют нам предполагать, что и в этой провинции царило относительное спокойствие.

Все изменилось — и, как казалось, внезапно — в 154 г. [16] Лузитаны во главе с неким Пуником в одном сражении разбили преторов обеих испанских провинций {59} . [17] Погибло 6000 римлян, среди которых оказался квестор Теренций Варрон {60} . Лузитаны, чьи земли граничили с провинцией, еще не входя в ее состав, вторглись на подвластную римлянам территорию, подвергая ее грабежу, и одержали победу над подоспевшими для борьбы с ними римскими наместниками. Это были Маний Манилий, впоследствии консул 149 г. {61} , и Луций Кальпурний Пизон Цезонин {62} : первый — предположительно наместник Hispania Citerior, а второй — Ulterior [18] . О месте и каких-либо подробностях сражения сведений не сохранилось. Можно лишь предполагать, что ближняя провинция приняла на себя основную тяжесть удара, что битва произошла в землях карпетанов [19] , относившихся к Hispania Citerior [20] , и что там же служил и погибший в бою квестор Варрон. Во всяком случае, ответные меры римлян однозначно концентрировались на Ближней Испании. Едва ли это могло объясняться только нараставшим там обострением ситуации из-за конфликта с Сегедой (см. с. 35 и далее).

Предположение о таком ударе лузитан по Карпетании вполне допустимо, особенно если учесть то, что нам известно об их способе ведения войны и радиусе действия их отрядов. Пусть лузитаны с их тактикой (прежде всего умелым использованием выгод местности) во многом походили на кельтиберов{63}, но их социальные отношения и соответственно стратегия были совершенно иными{64}. О них можно сказать то же, что и об их вожде Вириате: лузитаны вели войну ради нее самой{65}, ведь практически они были еще наполовину кочевниками. На их родине, где они занимались в основном пастушеством, в условиях прироста населения время от времени приходилось высылать часть воинственной молодежи или проводить настоящие переселения. Объектом этой экспансии чаще всего, если вообще не всегда (отсюда, вероятно, спокойные десятилетия), были римские земли, преимущественно плодородная дальняя провинция{66}. Если говорить о действиях названных отрядов, то неизвестно удалось ли остановить их наступление. Источники сообщают о следующих местах боевых операций лузитан, если не считать Hispania Ulterior: Карпетания (Арр. Iber., 64, 269; 70, 298) и находящаяся там Сегобрига (Frontin., Ill, 10, 6; 11, 4), к северу от Тахо — Сьерра-де-Санвинсенте («гора Венеры» — Арр. Iber., 64, 271; 66, 281){67} и Сеговия (Frontin., IV, 5, 22), местность по обе стороны Эбро (Flor., I, 33, 15 = II, 17,15; Oros., V, 4, 2) и даже североафриканская Окила (Арр. Iber., 57, 240—242).

Если обычно действия лузитан представляли собой переселения или небольшие рейды, то применительно к войнам в Кельтиберии, а также в землях ваккеев к тому времени речь всегда идет об обороне и завоевании родных городов этих племен{68}. Население уходило из этих городов только в том случае, если хотело устроить засаду вторгшемуся противнику или начать преследование отступающего, и ни в коем случае не дальше, чем это вызывалось необходимостью (Арр. Iber., 50, 213; 82, 356-357).

Конфликт с римлянами, разгорелся в том же 154 г. [21] Население Сегеды, города беллов, участвовавших в подписании Гракхова договора (Арр. Iber., 44, 180), вознамерилось расширить свой город и окружить его новой стеной длиной в 40 стадиев {69} . [22] В создании синойкизма приняли участие мелкие населенные пункты сегеданской округи, другая же часть беллов и соседние племена титтов были принуждены к этому (Арр., Loc. cit.), очевидно, потому, что численность населения была недостаточной для города такой величины. Но со строительством этой стены началось противостояние сегеданцев с Римом, поскольку, согласно букве договора строительство новых укрепленных городов, а по смыслу — как его понимали римляне — и укрепление уже существующих, не допускалось (Арр. Iber., 44,182-183; Diod., XXXI, 39). Сенат, узнав о случившемся, запретил строительство стены и отменил пожалованное прежде освобождение от обязанности уплачивать трибут и поставлять вспомогательные войска (Арр. Iber., 44, 182). Так начался конфликт — пока еще дипломатический. Спровоцировали ли его жители Сегеды? Или инициатива исходила от римлян? На оба вопроса, вероятно, следует ответить отрицательно. Предполагать это позволяет последующее поведение сегеданцев, твердое, но отнюдь не исключающее возможности компромисса (Diod., XXXI, 39). Синойкизм был, по сути, лишь внешним проявлением тех успехов, которых достигли эти земли в культурном, политическом и экономическом развитии {70} . Действия в отношении титтов и некоторых общин беллов {71} имели причиной, по-видимому, соперничество с соседями, как это происходит всегда и всюду. На этой окраине сферы влияния великой державы такие локальные обострения ситуации вели — типичный случай — к куда большим конфликтам. В данном случае невозможно решить, притеснялись ли отдельные общины потому, что были дружественны римлянам, или они потому и были тесно связаны с Римом, что их притесняли. В высшей степени вероятно, что такими были принужденные к синоикизму против своей воли беллы и типы, которые обратились к могущественным римлянам и дали им повод к вмешательству. С какой бы целью ни возводили бы испанцы стену вокруг Сегеды, римляне видели в этом угрозу своему влиянию в тех краях и усиление будущего противника (Diod., XXXI, 39).

Римским послам, которые доставили предписания сената, возражал на народном собрании в Сегеде старый, опытный и уважаемый человек по имени Кар {72} . [23] В то время как сегеданцы заранее явно решили не идти на компромисс ни по одному пункту {73} , [24] Кар был готов уступить римлянам в вопросе о выплате трибута и поставке вспомогательных войск [25] , но был непреклонен в главном, что касалось окружения города стеной. В качестве аргумента он ссылался на то, что это никак не противоречило договору (Арр. Iber., 44,183; Diod., XXXI, 39). Поскольку речи Кара и сегеданцев в целом совпадали, римские послы прекратили бесполезные переговоры (Diod., XXXI, 39).

Ответ сената гласил: разорвать договор и объявить войну сегеданцам и их союзникам {74} . [26] Кельтиберам было, конечно, известно о поражении римлян от лузитан, и в связи с новым требованием поставлять вспомогательные войска они могли надеяться, что римляне уступят в главном вопросе. В этом, однако, испанцы ошиблись.

Впервые после долгого сравнительно мирного периода Рим столкнулся с тяжелыми военными проблемами. Принятые римлянами меры были весьма необычны. До сих пор консулы и преторы (с 222 г.) приступали к исполнению обязанностей с 15 марта {75} . Пока вместе с военным командованием и армией они получали назначение на определенный театр военных действий, могло уже наступить лето, тем более что чаще всего в Риме у них еще хватало дел, которые требовали завершения, например прием послов {76} . [27] Проходило также какое-то время, пока в зависимости от обстоятельств производился воинский набор. Если театр военных действий, как в случае с Испанией, был удален от Италии, часто терялась значительная часть наиболее пригодного для боевых операций времени. Так, в связи с конфликтом на Пиренейском полуострове вступление консулов и преторов в должность впервые с 153 г. было перенесено на 1 января {77} . [28] Нет ничего невозможного в том, что конкретные обстоятельства прошлогоднего поражения, обусловленного поздним прибытием римских войск, способствовали принятию такого решения. Кроме того, впервые после 195 г. было решено отправить в Испанию одного из консулов и провести набор двух легионов и положенного им количества италийских вспомогательных войск. С учетом испанских вспомогательных отрядов численность этой армии составила почти 30 000 человек {78} . [29] Консулами того года были Квинт Фульвий Нобилиор {79} и Тит Анний Луск {80} ; командование в Испании получил первый из них (Арр. Iber., 45, 184), по-видимому, путем обычной жеребьевки (так же, как, впрочем, и Катон в 195 г.: Liv., XXXIII, 43, 4). Дальняя провинция досталась претору Луцию Муммию, консулу 146 г. (Арр. Iber., 56, 236; Memmius: DiocL, XXXI, 42 и Eutrop., IV, 9, I) {81} , который получил меньшее войско (по Арр. Iber., 56, 237; 57, 238 — 14 000 человек, т. е., вероятно, потому, что полноценный легион насчитывал 5000 пехотинцев и 300 всадников, соответствующее число италийцев = 5000 + 900 и 2800 воинов вспомогательных отрядов {82} ). Оба римских наместника двигались в Испанию частью сушей, частью морем [30] . Разделение провинций между Нобилиором и Муммием вызывает удивление. Несмотря на тяжелое поражение от лузитан в прошлом году, в Hispania Citerior отбыл консул, а дальнюю провинцию получил претор [31] . Развитие событий в Кельтиберии, где конфликт, казалось, пока носил ограниченный характер, вряд ли могло объяснить подобный образ действий [32] . Поэтому я полагаю, что победа лузитан втянула Ближнюю Испанию в войну в гораздо большей степени, чем это может показаться на первый взгляд.

Нобилиор со своим войском высадился предположительно в Тарраконе {83} . [33] Его путь к театру военных действий лежал вверх по Эбро и затем по Халону. Сначала поход 153 г. протекал вяло. Из донесений предполагалось, что сегеданцы в случае появления римского войска будут застигнуты врасплох [34] . Строительство стены вокруг города еще не завершилось {84} , [35] союзники же Сегеды были не слишком сильны, поэтому они бежали с женами и детьми в Дальнюю Кельтиберию к еще не вступившим в войну аревакам и попросили принять их (Арр. Iber., 45, 184; Flor., I, 34, 3 = II, 18, З) [36] . Нобилиор, прибыв в Сегеду, застал лишь покинутый город. Вновь пришлось вступить в переговоры. Ареваки приняли сегеданцев, но все же выступали пока как посредники, а не участники в войне (Арр. Iber., 45, 185; Flor., I, 34, 3 = II, 18, 3). Они попытались выхлопотать у римлян прощение для жителей Сегеды, но безуспешно (Flor., I, 34, 3 = II, 18, 3). Ареваки должны были или выдать беглецов римлянам, или, открыто встав на сторону первых, вступить в борьбу со вторыми. Римляне настаивали на безусловной сдаче врагов (deditio), которая, естественно, предполагала выдачу оружия (Flor., I, 34, 4 = II, 18, 4; Арр. Iber., 49, 208 — упоминание в 152 г. о требованиях Нобилиора). Последнее задело за живое этих воинственных, свободолюбивых людей (Flor., I, 34, 4 = II, 18, 4; Diod., XXXIII, 16; 25; Dio Cass., XXII, 75). Поэтому требования римлян были отклонены, а между ареваками и враждебными Риму жителями Ближней Кельтиберии был заключен союз. Главнокомандующим объединенных сил избрали упоминавшегося уже сегеданца Кара (Арр. Iber., 185). Тем самым было принято решение, имевшее самые серьезные последствия. Только теперь война приобрела угрожающий размах. Насколько затянулись дипломатические дискуссии, показывает то, что выборы Кара, которые должны были последовать сразу после прекращения переговоров, состоялись только 21 августа (Арр. Iber., 45, 185 и 187), за два дня до сражения, происшедшего в день Вулканалий, т. е. 23 августа, когда уже большая часть благоприятного для боевых действий времени прошла.

Однако решающее влияние на описанный выше исход событий оказала неудачная до того момента война с лузитанами. После победы Пуника над римлянами в 154 г. лузитанские отряды предприняли дальние рейды в зависимые от Рима области на юге Испании. Они привлекли на свою сторону часть веттонов. Новой целью была область бластофиникийцев в низовьях Бетиса, нынешнего Гвадалкивира (Арр. Iber., 56, 235) {85} . Во время одной из осад Пуник погиб. Его преемником стал человек по имени Кайсар (Арр. Iber., 56, 236). В этой местности, очевидно, лузитаны находились еще тогда, когда туда прибыл новый претор Луций Муммий. Своей задачей он, по-видимому, считал помощь осажденным городам, для чего претор высадился с войском неподалеку от расположения противника [37] . Однако Кайсар своевременно осознал опасность, и ему удалось атаковать римлян прежде, чем они закрепились на берегу (Diod., XXXI, 42). Римляне все же смогли разбить лагерь (Арр. Iber., 56, 237) и начали строиться в боевой порядок (Lucil., 393). Однако, судя по постигшей их неудаче, не все римское войско успело высадиться (Lucil., 391—392). Во всяком случае, Муммий потерял свой лагерь, много оружия и боевых значков (Арр. Iber., 56, 237), а также почти две трети солдат (Арр., Loc. cit.: примерно 9000; Diod., XXXI, 42: большая часть армии). Муммию пришлось разбивать новый лагерь и тренировать в нем свое войско (Арр. Iber., 57, 238). Естественно, победа значительно укрепила уверенность лузитан в собственных силах. Захваченные римские знамена они носили по всей Кельтиберии, показывая их и насмехаясь как над римлянами, так и над кельтиберами, которые не прославились подобными успехами (Арр. Iber., 56, 237; Diod., XXXI, 42). Результатом стало скрытое соперничество отдельных племен между собой и решение ареваков — ввиду ослабления римского могущества — начать борьбу с римлянами (Diod., XXXI, 42). Временная последовательность в целом совпадает: лузитаны одержали победу в начале кампании, непосредственно после прибытия римского войска. Переговоры же с ареваками состоялись под влиянием демонстрации захваченных у Муммия боевых значков, когда войско Ноби-лиора уже стояло в Кельтиберии.