Чтение онлайн

Командующий писал, что счастлив был известию о Шамхорской победе, что еще раз уверился в способности его, генерала Мадатова, превосходить любые, самые неблагоприятные обстоятельства. Читать такое было приятно, но привычно. Подобные письма Ермолов посылал в ответ на реляцию о каждом успешном деле. Сколько их было за минувшие десять лет кавказской службы, Валериан не смог бы ответить даже и приблизительно: дюжина? полторы? две? Отдельные сражения и походы сплелись в его памяти в единую цепь действий, которые, в сущности, и составляли всю его жизнь.

Но далее за привычными полуофициальными фразами вдруг следовала горькая сентенция о том, что своих зачастую опасаться следует больше, чем чужих, и побеждать их куда труднее. Но в следующем абзаце Ермолов, словно бы спохватившись, принялся убеждать Валериана не принимать случившееся чересчур близко к его большому горячему сердцу, взглянуть на случившееся как на… случайность, обычную и неизбежную в их общем деле.

«Таковы уж причуды воинского счастья, князь!» – восклицал Ермолов, и Валериан тут сделал паузу, усмехнулся, покрутил головой и продолжал читать дальше:

«Не оскорбляйтесь, Ваше Сиятельство, что Вы лишаетесь случая быть начальником отряда, тогда как предлежит ему назначение блистательное. Конечно, это не сделает Вам удовольствие, но случай сей не последний, и Вы, без сомнения, успеете показать, сколько давнее пребывание Ваше здесь, столько знание неприятеля и здешних народов может принести пользы службе государя. Употребите теперь деятельность Вашу и помогайте всеми силами новому начальнику, который по незнанию свойств здешних народов будет иметь нужду в Вашей опытности. Обстоятельства таковы, что мы все должны действовать великодушно…»

Последнее слово поразило Валериана. Он перечитал предложение еще раз и убедился, что ошибся при беглом взгляде. Единодушно, действовать единодушно, вот как заключал пассаж свой Ермолов. Слова великодушие не было в его обыденном словаре.

Валериан сложил лист, тщательно разгладил его по сгибам и положил на импровизированный стол, накрыв им письмо от Софьи.

– Я благодарен Алексею Петровичу за все теплые слова, что мне довелось от него услышать, – начал он медленно, оглядываясь через плечо на Новицкого. – И в другом положении я, разумеется, принял бы над собой команду любого… не только…

Он запнулся, не решаясь произнести слова, что подкатывались ему на язык, и, не желая затруднять себя, подыскивая более подходящие к месту эпитеты. Разозлился на самого же себя и хлопнул тяжелой ладонью по листкам, над которыми трудился до прихода Новицкого.

– Вот, сочиняю рапорт об отставке своей по причине единственной – нездоровья. Я болен, Новицкий! Да, можешь вообразить – болен! Так и передай Алексею Петровичу: генерал-майор Мадатов – болен! У меня кровохарканье! Грудной кашель и боли в сердце! Пожалуйте убедиться, господин надворный советник!

Он выхватил из рукава черкески носовой платок тонкой дорогой ткани, подаренный, видимо, Софьей Александровной. Скомканная материя на треть была окрашена красным от кровавых поплёвков. Валериан развернул ее и потряс перед едва не отпрянувшим Новицким.

– Алексей Петрович выдернул меня, почитай, из госпиталя. Некому больше было прикрыть Тифлис, кроме больного Мадатова. И он сделал то, о чем его просили, что от него ждали. С тремя тысячами человек я разгромил Мамед-мирзу, я не пустил его в Грузию! А теперь я возвращаюсь на воды. Прибыл новый начальник, молодой и здоровый. И он лучше меня знает, как справиться с Аббасом-Мирзой и его многотысячным войском.

– Он ваш ровесник, ваше сиятельство, – тихо заметил Сергей, воспользовавшись первой же паузой. – И он никогда не был за Кавказским хребтом.

– О возрасте судят не по годам, а по амбициям, – выпалил Мадатов фразу, которой Новицкий никак не мог от него ожидать. – И уж коли государь прислал его сюда командовать нашим корпусом, стало быть, уверен, что генерал Паскевич управится с персидской армией лучше кого другого.

– Командующий не может драться один. Ему нужны помощники: генералы, офицеры, солдаты.

Валериан смерил Новицкого взглядом, хотел было сказать нечто резкое и обидное, но сдержался, вздохнул и отвернулся к оконцу. Он представил вдруг на мгновение, как славно было бы утром в Горячеводске поскакать втроем в степь: он, Василий и Софья в амазонке на смирной выезженной лошади, что он сам подготовил ей, приучил ходить под дамским седлом.

– Я устал, Новицкий, – произнес он глухо, едва размыкая губы. – Я служу уже двадцать семь лет. Я дрался с турками, французами, поляками, саксонцами, с каждым из народов, что пришел в Россию вместе с Наполеоном. Я усмирял табасаранцев, аварцев, казикумукцев. Я громил разбойничьи шайки в Карабахском ханстве, Шекинском, Ширванском. Да, я был ранен только единожды, под Лейпцигом, где чуть не лишился руки. И я теперь остановил персов в двух-трех днях от Тифлиса, заставил их снять осаду с Шушинской крепости и спуститься всей армией на равнину. И что же…

Он сделал паузу, и Сергей было решил, что Мадатов снова начнет говорить о новом командующем и о своих обидах. Но тот лишь приподнял плечи и продолжил размеренным, бесцветным голосом:

– Я совершил все, что мог, Новицкий. Все, что был должен. Теперь войско остается в надежных руках, а я возвращаюсь лечиться. Еще раз прошу – передай Алексею Петровичу мою благодарность и мои сожаления.

– Алексей Петрович… – начал было Сергей.

– Что такое? – обернулся к нему Мадатов.

Новицкий собрался с духом и мыслями.

– Алексей Петрович просил передать вам, ваше сиятельство, кое-что на словах. То, что он никак не мог доверить бумаге.

– Но решился доверить тебе, – хмыкнул Мадатов. – Однако продолжай, Новицкий, что же умолк?

– Знаю, князь, что поступили с вами несправедливо: обошли и чином, и назначением, – начал Сергей тихо и медленно, но постепенно голос его окреп, зазвучал объемно и сильно, словно не он сам произносил придуманные слова, а из самых глубин его существа взревел вдруг грозный и свирепый Ярмул-паша, Алексей Петрович Ермолов. – Но что же делать, ваше сиятельство, если в мире этом достигают одни дураки и мерзавцы. Скорблю и я вместе с вами. Да будь на то одна моя личная воля, завтра уже бросил бы все и уехал к себе в Тверскую. Пусть владеют всем и командуют, пусть на деле покажут – чего стоят их эполеты! Все бы бросил, обо всем бы забыл без сожаления, ровно как ваше сиятельство, понимаю, и вы… Но армия, князь!.. Грузия! Россия! Солдаты!..

Голос Новицкого задрожал и треснул, словно он взял слишком высокую ноту. Он замолчал было, но вдруг, по наитию, добавил тихо и укоризненно:

– Ведь стыдно будет, ваше сиятельство! Стыдно!

Валериан вздрогнул. Неожиданно вместо выжженных солнцем степей, тесных ущелий, снеговых гор ему привиделась холодная вымокшая болотистая равнина за Минском [39] . И щелястый навес над длинным дощатым столом, уставленным кружками да бутылками. И офицеры Александрийского гусарского, поминающие храброго Кульнева, и генерал Ланской, еще живой, еще в силе и славе, произносит последний тост, вколачивая в хмельные и бесшабашные головы то самое слово, что напомнил ему нынче Новицкий, тогда еще не надворный советник, а гусарский штабс-ротмистр.