Воздаяние храбрости
Шрифт:
Новицкий ответил не сразу. Но когда он заговорил, голос его звучал вполне убежденно. Софья Александровна поняла, что вопрос этот он часто задавал себе сам и давно понял, как на него надобно отвечать.
– Не чинами и не наградами жизнь наша измеряется. И не из них одних состоит. И единственное воздаяние, на которое человек может рассчитывать, – внутреннее сознание, что жизнь свою он прожил недаром… Жил и делал то, что было ему назначено…
Он сделал паузу, рассеянно взял печенье и начал крошить его в чай. Мадатова молчала, не решаясь его перебить.
– Что же касается князя, то человек он был, в определенном смысле, уникальнейший. Я сам, знаете ли, не робок и видал людей мужественных и даже отчаянных. Но храбрость Валериана Григорьевича была совершенно иного рода… Она была – заразительна. Тем, кто стоял с ним рядом, он передавал свою храбрость, как передается… например, насморк.
Услышав такое сравнение, Софья Александровна вспыхнула.
– Вы все видите в нем только одну машину, инструмент, приспособленный для войны. Вот и Доу, живописец заезжий, выписал его генералом, с полным комплектом лент, орденов…
– Меня провели в Военную галерею, – вставил Новицкий, наклонив голову. – И хотя я знаток небольшой, уверен, что портрет князя – самая большая удача англичанина и его русских помощников.
Но Мадатова его вовсе не слушала.
– А знаете, что мне писал князь с Балкан, из того самого городка, что он удерживал против визиря?
Она вскочила, подбежала к бюро и, приподняв крышку, достала несколько сложенных листов писчей бумаги. Развернула один, другой, пробежала глазами третий.
– Вот! Нашла! Слушайте!.. «Я, слава богу, здоров. Недавно укрепил свою позицию, чтобы артиллерия моя могла достойно встретить противника. Пришлось приказать уничтожить фруктовые большие деревья. Хотя ты знаешь два моих правила: не рубить сады, не разорять бедных. Но нарушил одно, потому что война требовала другого. Если бы ты была здесь и видела, как валили яблони, груши, сливы, то – верно заплакала…»
Она замолчала, села и с вызовом смотрела через стол на Новицкого. А тот внутренним взором представлял генерала Мадатова, каким видел друга в последний раз. И слышал густой голос, летящий над выжженной каменистой равниной:
«Я буду тихий, Новицкий! Совсем тихий! Как мертвый, да?!.»
Потом он заговорил, все так же не поднимая глаз, будто продолжал беседу с самим собой:
– Слова его, Софья Александровна, доказывают, что человек… каждый человек куда сложней, чем мы о нем думаем… Но если бы я был на месте этого Доу, то изобразил бы князя вовсе не генералом, нет. А молодым ротмистром, как я помню его при Батине, когда он атаковал албанскую конницу…
Новицкий зажмурился, чтобы ничто не мешало ему представить эту картину, и даже покрутил головой от удовольствия, заулыбался своим мыслям и памяти.
– Вы только представьте, Софья Александровна, у Мухтар-паши албанского было пять тысяч сабель. А у князя – два эскадрона! И четырех сотен не наберется. И ведь Ланской верил в него. Тоже был командир, знающий толк и в лошадях, и в людях!.. И князь ударил, и сбил албанцев, и гнал их, пока лошади не пристали… Таким бы я его написал, если бы только умел… Вороной бешеный конь, тяжелая сабля над головой и холодный ветер в лицо… Да – конь, сабля и ветер. Все состояние, нажитое им за тридцать лет службы. И – достойное воздаяние его изумительной храбрости!..
Конец