Чтение онлайн

Возьмите одного из художников великой эпохи искусства, когда люди еще имели ясное чувство этих сил, действующих в пространстве. У такого художника вы могли бы увидеть, как он рисует в пространстве группу, состоящую из трех ангелов. Вы стоите перед картиной, и у вас является непосредственное ощущение: эти три ангела не могут упасть, совершенно естественно, что они парят, так как они взаимно поддерживаются силами, действующими в пространстве. Люди, которые благодаря указанному взаимодействию между внутренней душевностью и физическим телом усвоили себе эту внутреннюю динамику, эти люди чувствуют: так это должно быть, три ангела держатся в пространстве. Вы найдете это именно у многих более старых художников, у новейших гораздо меньше. Можно очень высоко ценить Неклина, но фигура, которая парит над его «Пьетой», вызывает у каждого такое чувство, что она может ежеминутно свалиться вниз; она не держится в пространстве.

Все эти разнонаправленные силы, которые человек ясно ощущает в пространстве, суть реальности, действительности — и из этого чувства пространства рождается все архитектурное искусство. Истинное подлинное искусство архитектуры проистекает не из чего другого, как из того, что в направлении линий, уже имеющихся в пространстве, закладываются камни или кирпичи, и таким образом делается видимым, благодаря внесению материи, то построение, которое идеально, духовно уже распределялось в пространстве. В наиболее чистом виде это чувство пространства имел греческий зодчий, который в своем храме во всех его формах выражал то, что живет в пространстве, что можно почувствовать в пространстве. Тот простой факт, что колонна поддерживает горизонтально или наклонно расположенные линии тел, есть воспроизведение содержащихся в пространстве духовных сил. И весь греческий храм есть не что иное, как заполнение материей того, что живет внутри пространства. Поэтому греческий храм есть чистейшая архитектоническая мысль, кристаллизованное пространство. И как бы странно это ни показалось современному человеку, греческий храм, являясь сложенной из мыслей физической телесностью, дает возможность тем существам, которых греки почитали как своих богов, воистину коснуться своим эфирным телом линий посвященных им зданий и обитать в них. Больше чем простой фразой являются слова, что греческий храм есть место, где обитает бог. Для того, кто действительно чувствует эти вещи, особенность греческого храма состоит в том, что мы можем представить себе: далеко кругом и в нем самом нет ни одного человека. Греческий храм не нуждается в человеке, который взирал бы на него или находился бы в нем. Представьте себе греческий храм, который стоит одиноко и вокруг во все стороны нет ни души. Тогда он больше всего суть то, чем он должен быть. Тогда он — место обитания бога, который может в нем жить в этих формах. Только так поймем мы греческое зодчество, чистейшее архитектурное искусство в мире.

Египетская архитектура, выраженная, например, в пирамиде, есть нечто совсем другое. Сейчас мы можем только коснуться этих вещей. Здесь пространственные отношения, пространственные линии располагаются так, что в своих формах они показывают пути души, воспаряющей в духовные миры. Исходя из путей, по которым душа направляется из физического мира вверх в мир духовный, даны нам те формы, которые выражаются в египетской пирамиде. Так в основе каждого рода архитектурного стиля мы имеем мысль, которую можно понять только исходя из духовности.

В романской архитектуре, которая имеет округлую арку и создает свои храмы таким образом, что в них имеется центральная часть и боковые приделы, а также поперечная часть и апсида, и, таким образом, все в целом имеет форму креста, увенчанную куполом — во всем этом мы имеем идею пространства, выросшую из идеи места погребения. Романское здание мы не можем мыслить подобно греческому храму. Греческий храм есть место обитания бога. Романский храм нельзя мыслить иначе, как только так, что он представляет собой место погребения. К нему необходимо принадлежит крипта, склеп; в нем не просто собираются люди, стоящие непосредственно в жизни, но его нужно мыслить так, что это есть место, объединяющее в себе все чувства, которые связаны с хранением и обереганием умерших.

В готическом здании вы имеете опять-таки нечто другое. Насколько правильно, что греческий храм мы можем представлять себе в совершенно безлюдной местности — и он будет все же наполнен, ибо он есть место, где обитает бог, — настолько же готический собор с его стрельчатыми арками немыслим без заполняющей его толпы верующих. Он не есть нечто завершенное. Когда он стоит один, то он не закончен. К нему принадлежат находящиеся в нем люди с их сложенными руками, сложенными наподобие стрельчатых арок. Он есть нечто целое только тогда, когда его пространство заполнено чувствами благоговения верующих. Это суть действенные, появляющиеся в нас силы, которые ощущаются в физическом теле как чувство вживания в пространство. Истинный художник чувствует таким образом пространство и передает его архитектонически.

Если мы перейдем теперь выше, к эфирному телу, то мы снова будем иметь то, что душевная внутренность усваивает себе ночью в духовном мире и приносит с собой, когда опять погружается в эфирное тело. Истинный ваятель, истинный скульптор ощущает то, что таким образом отражается в эфирном теле, и запечатлевает это в живых образах. Это уже не идея пространства, а скорее тенденция, показать и выявить в живых формах то, что ему представляется в природе. То, что греческий художник более осознанно знал тогда, например, о Зевсе, было принесено из духовного мира, оно оживало и чувствовалось при соприкосновении с эфирным телом.

Далее происходит такое же взаимодействие с тем, что мы называем душевным телом. Когда душевная внутренность соприкасается с душевным телом, то тем же путем возникает чувство направления проводимой линии, первых элементов живописи. И благодаря тому, что утром душа ощущающая соединяется с душевным телом и пронизывает его, возникает чувство в отношении гармонии красок. Так имеем мы три первые формы искусства, которые работают с внешними средствами, которые черпают свой материал из внешнего мира.

Но благодаря тому, что каждую ночь в астральный мир уходит душа разумная или душа ума, происходит опять-таки нечто другое. Когда в смысле духовного знания мы употребляем выражение «душа рассудочная» или «душа разумная», то мы не должны думать о сухом, трезвом рассудке, который представляют себе, когда в обычной жизни говорят о рассудке. Для духоведения «рассудок», «разум» есть чувство для восприятия гармонии, которая не может быть воплощена во внешнем веществе, чувство восприятия пережитой внутренней гармонии. И поэтому мы говорим «душа разумная» или «душа ума». И когда каждую ночь душа разумная или душа ума погружается в гармонию астрального мира и утром снова осознают себя их в астральном теле — в том самом астральном теле, которое возвращается из духовных миров, но которое ночью у современного человека не сознает своего собственного внутреннего существа, — тогда происходит следующее. Ночью душа разумная или душа ума живет в том, что мы всегда называли «гармониями сфер», внутренней закономерностью духовного мира, той гармонией сфер, на которую указывала древняя пифагорейская школа, и что обладающий восприятием в духовных мирах постигает как отношения великого духовного мира. На это указывал также Гете. Начало своего «Фауста» он перенес на небо и выразил это в словах:

И он сохраняет тот же образ, когда во второй части, где Фауст снова поднят в духовный мир, он пишет слова:

Это значит, что ночью душа живет в этих звучаниях сфер; и эти звучания сфер вспыхивают в ней, в то время как астральное тело осознает само себя. В творчестве композитора мы имеем не что иное, как процесс, в котором восприятия ночного сознания пронизывают дневное сознание, становятся воспоминанием, воспоминаниями об астральных переживаниях и, в частности, о переживаниях души разумной или души ума. Все, что человечество знает как музыкальное искусство — все это суть отпечатки, отображения того, что переживается бессознательно в гармониях сфер, и быть музыкально одаренным означает не что иное, как иметь такое астральное тело, которое в дневном состоянии является восприимчивым для того, что пронизывает его звучанием всю ночь. Быть немузыкальным, это значит иметь астральное тело в таком состоянии, что эти восприятия не могут состояться. В музыкальном искусстве человек переживает звучание духовного мира. И так как музыкальное искусство вносит в физический мир то, что может быть почерпнуто в астральном мире, то я и сказал, что оно приводит человека в связь с теми существами, которые имеют своим низшим членом астральное тело. С этими существами человек живет ночью; их деяния он переживает в гармонии сфер и выражает их в дневной жизни в своей земной музыке так, что эти гармонии сфер появляются в земной музыке как теневой образ. И когда то, что составляет элемент этих духовных существ, вливается здесь в земную сферу, проникает, парит и живет в нашей земной сфере, то они имеют возможность погрузить свое астральное тело в волнующееся море музыкальных звучаний, и таким образом благодаря искусству создается мост между этими духовными существами и человеком. Мы видим тогда, как на этой ступени возникает то, что мы называем музыкальным искусством.

Что же воспринимает душа сознательная, погружаясь ночью в духовный мир, не имея при этом возможности сознания в современном цикле развития человечества? Она воспринимает слова духовного мира. Она получает сообщения, которые нашептываются ей, которые она может получить только из духовного мира. Ей нашептываются слова, и когда эти слова переносятся в дневное сознание, то они появляются как основные силы поэтического искусства, поэзии. Так поэзия есть теневой образ того, что душа сознательная переживает в духовном мире во время сна ночью. И мы можем представить себе, что благодаря своей связи с высшими мирами — только благодаря ей — человек создает в пяти искусствах: в архитектуре, в скульптуре, живописи, музыке и поэзии — отражения, открытия духовной действительности здесь на нашей Земле. Разумеется, это происходит только тогда, когда искусство поднимается над чисто внешним, чувственным созерцанием. В простом подражании внешнему, в том, что в грубом смысле называют теперь натурализмом, нет ничего поэтического, что было бы принесено человеком из духовного мира. И это чисто подражательное внешнее искусство, которое мы сегодня имеем во многих областях, есть лишь доказательство того, что люди потеряли связь с божественно-духовным миром. Человек, который всеми своими интересами сливается с внешним физическим миром, в том, что признают и допускают только внешние органы чувств, действует благодаря этим интересам к внешнему физическому миру на свое астральное тело с такой силой, что оно становится слепым и глухим, когда ночью оно находится в духовном мире. Тогда могут раздаваться самые прекрасные звучания сфер, могут нашептываться самые высокие звуки слов, но оно ничего не приносит с собой в дневную жизнь! И такой человек насмехается над идеалистическим, над спиритуальным искусством и говорит, что искусство существует лишь для того, чтобы фотографировать внешнюю действительность, потому что только тогда оно имеет под ногами что-то реальное, подлинное.