Чтение онлайн

Но вернемся в Снятин 1944 года. Фронт Второй мировой неумолимо катится на запад. Евгений обращается в районную организацию с вопросом, как он может бороться за независимость родины, обращается один раз, второй, третий. Ответ один и тот же: «Ждите распоряжений». И вот конец весны 1944-го. По дороге из Снятина идет бесконечный обоз, уходящий на запад от наступающей Красной армии. Навстречу, в одиночку против общего потока, едет паренек на велосипеде. Это Евгений Грицяк направляется в Снятин за распоряжениями головной организации. В бюро районной организации он застал лишь разбросанные по полу документы. Мелникивцы в большинстве своем ушли с отступающей немецкой армией.

Грицяку 18 лет, и его мобилизуют в Красную армию. Он воевал в составе 4-го Украинского фронта, в том числе и в штрафбате. Был ранен. Участвовал во взятии Берлина. Награжден медалями.

Евгений принадлежал к тому поколению призывников, которое не демобилизовали с окончанием войны. В 1949 году Евгения направляют на службу в часть, занятую борьбой с УПА. Он оказывается вблизи от родных мест. Но на его рапорты с просьбой о переводе в другое соединение, которые он подает несколько раз, нет никакой реакции. Очевидно, в военной контрразведке знали о членстве Грицяка в ОУН, и это была продуманная провокация. Евгений не мог не помогать землякам. В том же 1949 году его арестовали. Судили сразу за две измены: статья 54 (аналог 58-й в УК РСФСР) часть 1а и часть 1б УК УССР — измена в мирное и измена в военное время. Срок — 25 лет ввиду отмены смертной казни.

В лагерях он продолжает то же движение против потока, которое начал в 1944 году. Он критикует рубиловку: «Вот вы убьете одного, второго, третьего, и что? Вы же исправно ходите на работу, добываете руду, из которой потом выплавят медь, и она пойдет на патроны, чтобы стрелять в вас и ваших товарищей». Критика раздражала. Его дважды приговаривали к смерти свои же западноукраинцы. Первый раз в Караганде — но лагерь встал на сторону Грицяка и защитил его. Второй раз, на этапе в Норильск, его спас Лука Павлишин, краевой проводник ОУН-Б. К Л. С. Павлишину обратились молодые хлопцы-боевики: «С нами на этапе наш западноукраинец, офицер советской армии, который воевал против нас». Павлишин в ответ: «Как? Офицер и из наших? Ведите его сюда, нам всегда так не хватало знаний военной стратегии». Грицяк офицером не был, но любопытство Павлишина его спасло.

Летом 1952 года незадолго до отправки из Караганды (Песчанлага) в Норильск (Горлаг) у Грицяка была знаменательная беседа с бандеровцем Степаном Венгриным. Венгрин вызвал Евгения на разговор, чтобы выяснить, как он относится к идее всегулаговской забастовки. Грицяк ответил, что это полная утопия, надо бы для начала в одной своей зоне забастовку организовать, а потом, глядишь, движение распространится и по всему ГУЛАГу [38] . Это был неожиданный поворот в опасной дискуссии, которую Грицяк вел уже не первый месяц. Можно было бы подумать, что его критика возымела действие. В действительности, как выяснилось много позднее, перемена отражала новую точку зрения Степана Бандеры и руководства ОУН-Б на тактику действий. Если раньше действовала инструкция беречь личный состав и не вступать в открытые боевые столкновения до начала третьей мировой войны, то в начале 50-х была распространена инструкция о проведении всегулаговской забастовки. Очевидно, она дошла до лагерей, и с ней-то и связана инициатива Степана Венгрина.

Совпадение давних собственных идей и поддержки извне окрылило Грицяка. Именно он вместе с товарищами остановил работу на Горстрое в Норильске вечером 26 мая, после того как младший сержант Дятлов открыл стрельбу из автомата по заключенным 5-го лаготделения [39] . Это было начало забастовки, вошедшей в историю как Норильское восстание.

Таким образом, стратегия забастовочного движения возникла как альтернатива рубиловке, но вместе с тем была и продолжением ее, потому что важнейшую роль сыграло изменение климата в особлагах, создание подпольных организаций. И наконец, не только члены ОУН-Б, самой мощной группировки в послевоенных лагерях, участвовали в организации сопротивления, но если бы ОУН-Б была против, забастовок бы не было.

Документы, воспоминания и устные свидетельства дают возможность проследить, как руководство ГУЛАГа, само того не желая, распространяло дух и подбрасывало дрожжи сопротивления в благодатную закваску особлагов.

«Дубовский этап привез нам [в Экибастуз] бациллу мятежа», — пишет Солженицын. Детали о событиях в Дубовке неизвестны, документов нет, свидетелей разыскать не удалось — хотя были там и мятеж, и пожар, и расформирование [40] . Датировать эти события можно приблизительно концом 1950 — началом 1951 года.

В сентябре — декабре 1951 года в Камышлаг (Кемеровская область, поселок Ольжерас) приходят этапы из Песчанлага и Луглага общей численностью 1700 человек, из них 1500 заключенных западноукраинцев и более 200 «заключенных азиатской и кавказской национальностей, к которой примыкают и русские, по разным причинам обиженные „бандеровцами“» [41] . Это был не штрафной этап. Объяснялся он укомплектованием Камышового лагеря (особлага № 10), созданного 30 апреля 1951 года. Начальник лагеря Г. А. Марин в своей докладной сообщает: «Контингент заключенных, поступивший из „Песчаного“ и „Лугового“ лагерей, в режимном отношении составляет концентрацию уголовно-бандитствующего элемента, склонных к бандпроявлениям и неоднократно участвовавших в массовых беспорядках и бандпроявлениях в других лагерях» [42] . В четвертом квартале 1951 года убито 17 человек и 6 ранено из «лиц, замеченных в какой-либо связи с лагерной администрацией» и «бывших воров» [43] . Руководство Камышлага попыталось как можно быстрее избавиться от бунтовщиков, и в начале 1953-го этап в 1000 человек отправлен на Воркуту.

22 — 29 января 1952 года в Экибастузе (6-е лаготделение Песчанлага) происходит первая крупная забастовка в послевоенном ГУЛАГе [44] . В феврале — апреле 1952-го из Экибастузского отделения Песчанлага отправлен штрафной этап в Степлаг — 632 зэка. Из них 328 размещены в 1-м лаготделении (поселок Рудник) и 304 — в 3-м лаготделении (поселок Кенгир) [45] . Не позднее 21 апреля 250 зэка из Кенгира переведены в отдельный лагпункт [46] (по сообщению Ф. И. Запорожца в 3-й ОЛП (отдельный лагерный пункт) 2-го лаготделения Степлага). В документах ГУЛАГа находим сообщение, что на начальника Режимно-оперативного отдела Песчанлага майора Стожарова было наложено взыскание, так как он не информировал руководство Степлага и Камышлага о том, какой контингент к ним направлен [47] . Нарушающая инструкции скрытность главного чекиста Песчанлага объяснима — у администрации лагеря, принимающего этап, всегда были возможности под благовидным предлогом от него отказаться. С этим этапом в Кенгир пришли многие из тех, кто составил костяк руководства Кенгирским восстанием: Михаил Келлер, Анатолий Задорожный, Виталий Скирук, Емельян Суничук.

8 сентября 1952 года в Горлаг (Норильск) приходит этап в 1200 политзаключенных из Песчанлага [48] . «Обстановка в Горном лагере резко изменилась», — сообщает заместитель начальника ГУЛАГа П. И. Окунев [49] . «Карагандинцы» начинают борьбу с нарядчиками и бригадирами-садистами. Среди прибывших с карагандинским этапом многие будущие руководители Норильского восстания.

В феврале 1953-го в Речлаг (Воркута) пришел этап в 1000 человек из Камышлага, «все бывшие украинские националисты, в числе их бывшие руководители районных, кустовых подпольных националистических органов» [50] . Напомню, что в Камышлаг они попали из Песчанлага (см. выше). В июне того же года в Речлаг приходят еще два этапа, уже непосредственно из Песчаного лагеря: 25 июня — 1015 человек и 29 июня — 1033 человека [51] . Все эти этапы объяснялись производственной необходимостью, запросом Министерства угольной промышленности для работ на комбинате «Воркутауголь». Месяц спустя (21 июля 1953 года) начальник Речлага генерал-майор А. А. Деревянко сообщал в Тюремное управление МВД, что 2048 человек, прибывших из других лагерей, «нами еще не изучены и по окраске не разбиты» [52] . Разобраться генералу помогли сами заключенные. 17 июля забастовало 6-е лаготделение, остановилась шахта № 1, через два дня, 19 июля, во 2-м лаготделении Речлага 350 человек, прибывших из Песчаного лагеря, забастовали и потребовали представителя ЦК КПСС для ведения переговоров, с этого началось Воркутинское восстание [53] . Считается, что запалом к этому взрыву послужил арест Берии 26 июня 1953 года [54] . В действительности бикфордов шнур Воркутинского восстания был подожжен в Караганде. Начальник Песчанлага генерал-лейтенант В. Т. Сергиенко, отправляя этап, сообщил, что едут зэка не в лагерь, а на вольное поселение [55] . (Была такая мечта у зэка послесталинского ГУЛАГа.) Не будь этой уловки, каждый барак непокорных песчанлаговцев пришлось бы брать с боем. Довольный своей хитростью Сергиенко [56] остался в Караганде, две тысячи обманутых этапников, прибыв в Воркуту, не работали ни дня. Осмотревшись, наладив связи, они-то через месяц и подняли восстание.

Таким образом, руководство ГУЛАГа, пытаясь распылить лагерные подпольные организации, само распространяло «вирус мятежа». В некоторых случаях целью штрафных этапов было обезглавить сопротивление, создать невыносимые условия для подпольщиков в тяжелых северных лагерях, находящихся под контролем сук. В других, например в Камышлаге, администрация пыталась быстрее избавиться от непокорных заключенных, перебросив их в другой лагерь. Несомненно, центром, где зародилось организованное сопротивление, был Песчанлаг. Документы и воспоминания, отражающие первые этапы этого процесса, мной пока не обнаружены.

Одним из самых трагических восстаний в послесталинском ГУЛАГе был Кенгирский «сабантуй» в Степном лагере. Говорят, что впервые это слово сорвалось с брезгливых губ генерала Бочкова, приехавшего из Москвы вести переговоры: «Вот устроили сабантуй!» И чуткие к острому слову зэки подхватили: «Да, именно сабантуй». «Потому что сабантуй по-татарски праздник. А это и был праздник, хоть все так трагически и кончилось», — пояснила мне американка Норма Шикман, первая из встреченных мной очевидцев тех событий. Так сабантуем до сих пор и зовут Кенгирское восстание между собой его участники… Сабантуй пронзительно и точно описан А. И. Солженицыным в главе «Сорок дней Кенгира» в третьем томе «Архипелага ГУЛАГ». Одним «из самых прекрасных гимнов бунту, сложенных в нашем веке», назвал это повествование известный филолог Жорж Нива [57] . Со времени выхода солженицынского трехтомника опубликованы десятки воспоминаний и свидетельств участников событий [58] , многие документы, а также две монографии [59] . И хотя такая широкая известность Кенгирского восстания избавляет меня от необходимости последовательно излагать канву событий, следует признать, что загадок в этих событиях до сих пор остается немало. Именно на них я сосредоточу внимание.