Возле смоковницы. Заметки священника
Шрифт:
***
Никто нигде и никогда не может быть физически абсолютно безопасен, но может быть духовно безопасен во Христе.
***
Если почитать исследования о "догматических движениях" первого тысячелетия от Рождества Христова, в особенности - связанных с христологией, исследования не на уровне элементарного катехизиса, а рассматривающие все тонкости догматических споров, то становится очевидным, что Торжество православия осуществилось далеко не одномоментно, а некоторые догматические тонкости так и не получили исчерпывающего объяснения, хотя, понятно, что человеку часто хочется всё-всё разложить по полочкам и все точки над i расставить. Однако, будь это так, Бог бы не был Богом в неисчерпаемой своей Премудрости, а дело нашего спасения (Боговоплощение) не было бы вершиной неисчерпаемой же Божественной Любви. Стать причастными которой человеку недостаточно одного только рационального аппарата познания, но оказываются необходимы сами евангельские заповеди.
***
Православие как учение о спасении и практика спасения много чего вообще в себя включает. Одни, к примеру, богослужебные круги чего стоят. Или попробуй за раз прочитай от корки и до корки все "Добротолюбие", чтобы, так сказать, мозг не закипел. Однако есть вещи, действительно, главные, краеугольные для спасения. Которые чрезвычайно просты, но даются, порой, тяжелей и сложней всего. Если вообще даются. То же умение прощать, к примеру - не только на словах, но и на деле. Всем сердцем чтобы, всем помышлением...
***
Младший сын в евангельской притче требует у отца положенную ему часть имения. В евангельские же времена в Израиле младший сын имел юридическое право на треть имущества, но, как правило, после смерти отца. Истребовать свою законную долю, в принципе, было возможно, но это означало заявить отцу, типа, ты для меня умер. В контексте данной притчи "имение" это, разумеется, не финансовый капитал, а вообще "часть жизни" (разум, чувства, душа и тело, среда обитания...) Все это быстро истощается на стране далече, потому что революционный тезис "Бог умер" делает человеческое имение слишком хрупким и тленным без жизни вечной, без отчего крова.
***
"Бдите и молитесь да не внидите в напасть"... Однако апостолы в тот момент спят. Так и все человечество словно бы спит в своих немощах по отношению ко Христу, к Истине. Апостолы потом просыпаются и приходят в разум истины, равно как и все святые во Христе. Опять же, как всегда, это малое стадо. Остальное (стадо) слишком занято своими грехами и своим сном...
***
В притче о Страшном суде и овцы и козлища не могут оценить свое состояние - кто они есть на самом деле ("когда мы Тебя видели?.."). С одной стороны это уже навык к добру или злу, который позволяет человеку существовать в определенном качестве, уже не осознавая этого (правая рука не знает, что творит левая), а с другой стороны это вообще невозможность знать себя во всей полноте, оценивать себя до Страшного же суда, невозможность сказать себя, что, вот, я есть человек праведной жизни, сделал все что мог и весьма хорош перед Богом. Этот суд только Богу и принадлежит, а мы (с человеческой нашей точки зрения) спасены пока только в надежде (это чтобы не возгордились), хотя для Бога наше спасение имеет абсолютный характер, поскольку во Христе все уже осуществилось.
***
Бывает, что некоторые культурные, литературные, поэтические явления производят впечатления своей оригинальностью, однако, если этот флер оригинальности, что называется, сдуть, то часто оказывается, что особой мысленной глубины, а то и поэзии, во всем этом нет. К примеру, если из поэтики покойного Бориса Рыжего (уральского поэта) изъять элемент уличной блатной романтики, то останется довольно среднее поэтическое явление. Но это имеет отношение не только к литературе. Человек сам по себе должен состояться перед Богом (и в обыденной жизни), имея основание именно в своей человечности, а не в какой-то внешней оригинальности или видимой успешности. Кстати, опять же, поэтов-литераторов часто и губит это самое стремление к внешнему прежде всего звучанию.
***
"Лермонтов погиб в 26 лет, но написал "Когда волнуется желтеющая нива..." или "Я, Матерь Божия, ныне с молитвою..." - кстати, очень верно подмечено. Дело не в возрасте в литературе, там, или в самой жизни. Литература и поэзия уже в ХХ веке потому и измельчала, что слабо было поднять на себя такие же темы.
***
Что не говори, но великая русская художественная литература, к ХIХ веку, вырвавшись из-под опеки церковности, быстро начала плодить монстров (тут и Гоголь, и Достоевский, и Чехов постарались!) и к началу ХХ века наплодила их столько, что тому же Михаилу Булгакову только и оставалось материализовать самого диавола с компанией в столице некогда Святой Руси.
***
Юрий Казаков с определенной грустью писал о Русском Севере, вспоминая Пришвина, который в своих первых книгах "В краю непуганых птиц" и "За волшебным колобком" описывал тот Север еще дореволюционным, начала ХХ века. Казаков с осторожностью (времена были еще советские) говорит, что, если Пришвин свидетельствовал обо умирании культуры жизни тогдашней Северной Руси, то в середине ХХ века со всем этим стало куда хуже... Кто бы сейчас описал, что в этом смысле сделалось с Русским Севером, считай - с самой Русью?
***
Блаж. Иероним Стридонский:
"Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут".
Но, если не напрасно носит меч тот, кто поставлен мстителем за гнев Божий против делающего зло, почему погибнет от меча тот, кто только возьмется за меч? И от какого меча? Именно от того меча огненного, который обращается перед раем (Быт 3:24), и от меча духовного, который описывается среди всеоружия Божия" (Еф 6:11-17).
Интересное, кстати, толкование. Это указание на то, что всё имеет свое духовное измерение и грядущий суд. И мир и война. И то, чем ты вооружен, или, точнее, сам себя вооружаешь...
***
Когда совопросники века сего пытаются уловить Христа в противоречии на тему давать ли подать кесарю, они на самом деле задают чисто формальный вопрос, на который Господь в контексте тогдашнего исторического момента дает внешне вполне формальный ответ (в отличие от динария на специальной монете, которая ходила внутри храма и на которую покупались жертвенные животные, изображения кесаря не было, это священные полусикли, современное название "шекель"). Правда, ответ Христа в неформальной его части, фактически, противопоставляет власть истинного Сына Божия - обожествляемому императору, ведь на динарии императора Тиберия была надпись: Tiberius Caesar Divi Augusti Filius Augustus Pontifex Maximus ("Тиберий Цезарь, сын божественного Августа, Август, верховный понтифик (верховный жрец)". Однако император - не Бог, ему может принадлежать власть земная, но не власть над совестью. Правда и с совестью вопрос не так уж прост: христианская история показывает, что истинно отдавать кесарю кесарево, а Божие - Богу, весьма и весьма нелёгкая задача. Тем более, когда речь заходит о, что называется, политике. Христианской политике? Ну, еще Макиавелли, как известно, говаривал, что нравственность и политика несовместимы. Можно сказать, что отдавать кесарю кесарево, а Богу - Божие, это дело совести. Христианской, опять же, совести. А как с совестью обстоят дела у тех же политиков?
***
"ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее" (Лук.19:10). Однако погибшее - человек - должен осознать себя погибшим, чтобы возжаждать спасения и обрести спасение во Христе. В общем-то это простая аксиома, но, увы, очень часто погибшее себя таковым сознавать не хочет и всё что-то пыжится и пыжится, будто само в себе имеет источник жизни вечной.
***
Недавно в одном разговоре вдруг зашла речь о Сергей Фуделе и... Александре Солженицыне одновременно. В общем-то они современники. И что такое заключение, ссылка, знали не понаслышке. Но имя Солженицына, фактически, знают почти все, а Фуделя - единицы. Однако Сергей Фудель это настоящий русский "сокровенный человек", это настоящее святоотеческое в нашей недавней истории. Тогда как, при всем уважении к Солженицыну, некоторые его пассажи в отношении веры, Церкви и России сейчас просто как-то неудобно читать. Именно что из-за отсутствия глубинного христианского смирения и явно выпирающей попытки примерить на себя "милоть Илиину". А вот, перечитывая Фуделя, вновь и вновь убеждаешься, насколько это глубокий христианский мыслитель и насколько эта его глубина была лично выстрадана подлинным подвигом исповедничества. И что именно эта глубина и остается востребованной, тогда как многое, связанное с Солженицыным, оказывается принадлежащим исключительно одной истории.
***
"Чем ближе конец жизни, тем сильнее любовь к умершим. Не есть ли это предчувствие встречи? Чувствуешь с радостью не только их, но и обстановку, с ними связанную, какие-то вещи, старое Евангелие и кресло, тропинку в лесу, запах сена, колокольный звон. Ничто, очевидно, не умирает из того, что как-то нужно было человеку на земле, что как-то вело его к Богу. "Все от Него, Им и к Нему". Если, как сказал Дионисий Ареопагит, - "все вещи предсуществуют в Боге", то это значит, что все благое не может, и сейчас, и потом, и в будущем, не существовать в Боге. Мы все встретим, - все тепло земли, очищенное и святое, охватит нас и обнимет, и мы уже никогда не расстанемся с ним. Мы идем не к индийской нирване, но в Дом Божий, в котором будем искать глазами и найдем всех, кого успели полюбить на земле" (Сергей Фудель. У стен Церкви).