Чтение онлайн

Итак, товарищи, сильно и дружно включайтесь в борьбу за свободу всего народа. Мы не одни, голодный пролетариат, трудовое крестьянство и сознательная часть армии и флота уже восстали за народную свободу, за землю, за волю».

Рыжий замолчал, поднял глаза от бумажки и опять нерешительно обвел взглядом слушателей. При этом выражение лица у него было, как у школьника, ожидающего объявления отметки экзаменационной комиссией.

Комиссия молчала, и пауза грозила затянуться. Первым ее нарушил Михаил Вольский.

— Ну что ж, по-моему, неплохо, — одобрительно заметил он (хотя чуткая Маруся уловила в его голосе скрытое снисхождение). — Главное сказано. Только вот я бы уточнил предложение о путях выхода из кризиса. Как это там у вас? Позвольте, пожалуйста!

Он перегнулся через стол и небрежно взял из рук рабочего бумажку с текстом:

— Вот это место: «От старого правительства ждать больше нечего, оно изжило себя». И дальше я бы добавил, — Вольский заглянул в свои записи: — «Только Учредительное собрание, избранное на началах равного, прямого и тайного голосования, выведет Россию из того положения, в которое поставило ее преступное правительство. И до тех пор, пока существует военное положение усиленной охраны, пока свободе слова, печати, собраний и союзов, неприкосновенности личности угрожает опасность, всеобщая политическая забастовка не может прекратиться. Она должна продолжаться». Согласны?

Рыжий смущенно пожал плечами:

— Неплохо.

— Ну что, товарищи, — Михаил Вольский обернулся к сидящим на диване, — вы согласны вставить этот кусок в обращение?

— Почему бы и нет, — кивнул Надеждин. — Войне с Японией конец, а война с правительством до победного! Хорошо.

Остальные тоже закивали и заулыбались, только Аня Авдеева сидела с каменным лицом. Нет, она была не против добавления к тексту обращения, — просто не могла пересилить свою неприязнь к Михаилу. «И перед кем он все время рисуется? Позер несчастный!»

— Так в чем же конкретно состоит моя задача? — спросила Маруся, стараясь не выбиться из того строго делового тона, который она взяла на собрании.

— Ты должна просто потолкаться в толпе, послушать, о чем говорят. Выяснить, как настроены рабочие. Только ни в коем случае не встревать в разговоры и не заниматься агитацией.

Маруся и Владимир неторопливо шли в сторону Козловской. Он, слегка склонившись, вел ее под руку: Марусина голова едва доставала ему до плеча. Так повелось еще с весны, что после собраний Вольский провожал Марусю до дома. Было довольно поздно — собрание закончилось около десяти. Свежевыпавший снег так приятно поскрипывал под ногами, и ночь такая тихая… Чуть подморозило, но ровно настолько, чтобы не дать снегу тут же превратиться в грязное месиво.

— Не понимаю, зачем это нужно. И так понятно, что рабочие двумя руками за забастовку, — Маруся упрямо вздернула подбородок.

— Ну, ты все-таки сходи, — уклончиво улыбнулся Владимир и, тут же посерьезнев, сказал: — Слушай, я давно хотел тебя спросить…

— О чем?

— О приговоре.

Скорее почувствовав, чем заметив, как сразу замкнулось Марусино лицо, он быстро добавил:

— Если не хочешь, можешь ничего не говорить.

Маруся с вызовом взглянула на него:

— А что тебе непонятно? Что я хотела избавить мир от этой мрази? — Заметив, что Вольский невольно поморщился, горячо продолжила: — Да-да, мрази. Если я тогда, в октябре, решилась убить Луженовского, зная о его преступлениях лишь с чужих слов, то теперь, когда я была там, в этих деревнях, и все видела своими глазами… Когда я вспоминаю мужиков, сошедших с ума от истязаний, безумную старуху мать, у которой пятнадцатилетняя красавица дочь бросилась в прорубь после казацких ласк, то никакие силы ада не остановят меня от выполнения задуманного…

Маруся до крови прикусила губу.

Владимир успокаивающе и сочувственно погладил ее по руке:

— Я знаю, все знаю. И понимаю тебя. А спросить хотел не об этом. Вернее, попросить…

Вольский замолчал, словно подыскивая нужные слова.

— Очень часто тот, кто выполняет казнь над мучителями народа, потом гибнет на эшафоте. И гибнет с радостью, потому что, идя на акт, не скрывает ни своего имени, ни сущности поступка. Это понятие и оправданно: пусть негодяи знают, за что расплачиваются. Такая гибель едва ли не больше служит нашему делу, чем сам акт возмездия. Но, Маруся…

Он остановился. Маруся выжидательно смотрела на него.

— Маруся, если дойдет до этого… Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что постараешься остаться в живых.

Повисло напряженное молчание. Такой просьбы она явно не ожидала — просто об этом не думала — и теперь не знала, как быть. А он ждал.

Собравшись с духом, она вздохнула и тихо, но твердо сказала:

— Извини, Володя. Но такого обещания я дать не могу. Ты же сам понимаешь…

Опять молчание.

— Понимаю.

Он взял Марусю под руку и повел дальше. Марусе казалось, что сердце у нее в груди бьется так гулко, что его слышит вся улица. Почему он об этом заговорил именно сейчас?

Они и так шли небыстро, а когда до Марусиного дома осталось всего ничего, Вольский совсем замедлил шаг. И Маруся тоже едва переставляла ноги, с ужасом думая: вот сейчас они подойдут к двери, настанет неизбежная минута расставания, и неизвестно, как все сложится завтра и потом…

Внезапно Владимир остановился и как-то сердито проговорил:

— Нет, это невозможно!

Маруся вопросительно вскинула на него глаза. Он наклонился, его лицо оказалось совсем близко:

— Я знаю, что не имею права говорить то, что сейчас собираюсь тебе сказать. Но теперь, когда мне завтра выступать на сходке, а ты в любой момент можешь быть призвана исполнить приговор над Луженовским… Я женатый человек, старше тебя на Бог знает сколько лет…

— Всего-навсего на семь, — улыбнулась Маруся, — не так уж и много.

Разговор принял неожиданный для нее оборот, но в глубине души она давно ждала и хотела этого.

— Все равно. Я женат… Но ты ведь знаешь, это только формально. Валентина давно от меня ушла, и… — Владимир словно споткнулся.

— Не надо об этом, — тихо сказала Маруся, — не вспоминай, если тебе так больно.

Никогда прежде Владимир не упоминал о своей жене, эта тема для них была запретной. Да Марусе никогда и не хотелось не то что о ней говорить, даже вспоминать о ее существовании.

— Нет, — Вольский говорил с каким-то страстным напряжением. — Нет. Было больно когда-то, казалось, все на свете бы отдал, чтобы она вернулась. А сейчас я не хочу, чтобы она возвращалась. Сейчас я понял то, что Валентина чувствовала едва ли не с самого начала — наш брак был ошибкой. И я ей не подхожу, и не такая женщина нужна мне.

Тут Владимир на секунду замолчал, словно собираясь с духом.

— Мне нужна такая, как ты.

У Маруси перехватило дыхание. Она молчала, растерянная и смятенно-счастливая, ожидая следующих слов и боясь поверить услышанному.

— Я не говорю — сейчас. Я понимаю, тебе трудно вот так ответить. Но если ты не против… Если ты меня хоть немного любишь… Пусть не сейчас, но скажи, что ты согласна стать моей невестой потом, когда я стану свободным. Скажи, и я обещаю, что незамедлительно начну дело о разводе.

Маруся коротко вздохнула, хотела что-то сказать — и не смогла, только смотрела в его взволнованное лицо сияющими глазами. А он ждал, и, чем дольше длилось молчание, тем тревожнее становился взгляд.

— Маруся — нет? — спросил он упавшим голосом.