Чтение онлайн

Итак, вооружайтесь, крестьяне, кто чем может, соединяйтесь в братства, в союзы целыми округами!

После бесконечной подачи прошений, уклончивых ответов на них и канцелярской волокиты, длившейся более двух недель, Александра Яковлевна получила наконец свидание со своей младшей дочерью.

Свидание назначили на 4 февраля, и продолжаться оно должно было не более двадцати минут.

Александра Яковлевна долго сидела в приемной. Офицер, который ее встретил, казался чем-то смущенным, но взволнованная и растревоженная предстоящей встречей с Марусей мать не обратила на это внимания. Ее провели длинным коридором мимо унылого ряда одинаковых дверей, отпирая и запирая бесконечные решетки, пока она не очутилась в маленькой, почти пустой комнате с низким потолком. Кровать, стоящая у стены, пустовала: Маруся лежала на полу в дальнем углу камеры без движения; голова ее была обложена компрессами.

Александра Яковлевна на секунду застыла, скованная ужасом: ей показалась, что Маруся не дышит. Между ней и дочерью стоял офицер. Она отстранила его как нечто неодушевленное, в два быстрых шага очутилась перед лежащей Марусей и опустилась на колени:

— Доченька!

Маруся не шевельнулась.

Подошел офицер, тоже встал на колени рядом с больной.

— Мария Александровна, к вам мать пришла на свидание, — он говорил громко, почти кричал.

Маруся открыла глаза.

— Марусенька моя! — Александра Яковлевна хотела погладить дочь по щеке, но офицер перехватил ее руку:

— Не положено! Между арестованной и вами должна соблюдаться дистанция.

Он заставил Александру Яковлевну отодвинуться и сам втиснулся в маленькое пространство, отделявшее мать от дочери.

Маруся с усилием улыбнулась:

— Ну что же… Как дома, все ли здоровы? Как Коля?

— Все Хорошо, родная моя, все хорошо…

Александра Яковлевна понимала, что нельзя спрашивать о том, что пережила ее дочка в эти семнадцать дней заключения, нельзя спрашивать и о побоях, которые привели Марусю в столь плачевное состояние. Нельзя говорить и о том страшном, что совершила ее дочь, за что она попала в эту камеру. Александру Яковлевну заранее и строго предупредили, что единственные дозволенные темы — домашние дела и здоровье родных.

— Коля учится, привет тебе посылает.

Маруся вздохнула:

— Хорошо. Он обязательно должен учиться дальше, мамочка. Он очень способный мальчик. Он должен потом закончить университет. Я, конечно, уже не смогу, но Женя и Юля помогут тебе с деньгами на его содержание.

У Александры Яковлевны задрожал подбородок.

— Ну что ты говоришь, Марусенька… Может быть, все еще обойдется.

— Нет, мамочка. Но ты не беспокойся, не убивайся за меня. Так было надо. — В глазах Маруси мелькнул лихорадочный огонек. — Поверь, я умру с радостью. А у тебя еще останется, кроме меня, четверо детей. Ты всем им нужна…

— Ну что ты… Ну что ты говоришь-то… — по щекам старой женщины покатились, застревая в морщинках, долго сдерживаемые слезы. — Маруся, можно ли так!

Маруся попыталась приподняться на локте и сказала с неожиданной силой:

— Мамочка, не надо плакать. Я ни о чем не жалею. Хотя нет… Жалею, что не успела покончить с собой и досталась живой этим палачам.

Теперь уже не огонек, а пламя горело в ее глазах. Пламя одержимости. И откуда у нее только силы взялись?

— Марусенька! — испуганно прошептала мать. — Подумай, что ты говоришь-то, Марусенька… Грех!

— Эти темы обсуждать не положено, — вмешался офицер.

Не положено…

А что делать, если домашние, частные дела из-за дочерей так переплелись с политикой? И нельзя рассказать, что через четыре дня после Марусиного покушения на Луженовского в доме, в Жениной квартире, был обыск, что жандармы забрали Марусин личный дневник — черную клеенчатую тетрадку, которую она так берегла и никому не показывала, — что забрали и Женины личные письма, а сама Женя арестована… Впрочем, об этом-то Маруся, скорее всего, знает — в тюрьме новости об арестованных распространяются быстро.

Глотая слезы, Александра Яковлевна принялась было торопливо говорить о Балашове, о Людиной семье, — ее муж отпустил в Тамбов побыть с матерью, сейчас Люда ждет возле тюрьмы, «если бы ты могла встать, моя девочка, ты бы ее увидела», о бабушке, о всяких домашних мелочах… И вдруг замолчала, взяла Марусину руку и прижала к груди. Офицер хотел что-то сказать, но, взглянув в измученное материнское лицо, сдержался. Инструкции инструкциями, однако и у офицера сердце не камень. Он тоже отец, понимает родительские чувства.

Так они и пробыли оставшиеся минуты свидания. Перед уходом Александра Яковлевна наклонилась и подоткнула Марусино одеяло — тем же привычным материнским жестом, как если бы ее дочке было пять лет и мать заглянула попрощаться с ней перед сном.

У ворот Александру Яковлевну ждала Люда. Она подхватила мать под руку:

— Ну что, мамочка? Как Маруся?

Александра Яковлевна взглянула на дочь, и Люде стало не по себе — мама словно постарела на десять лет.

— Совсем… плохо, да? — Голос Люды упал до шепота.

— Пойдем отсюда.

Две женщины медленно двинулись вверх по улице, подальше от этого страшного дома. Люде казалось, что прохожие украдкой оборачиваются и смотрят им вслед. Маруся в Тамбове стала знаменитостью, и ее родные тоже вызывали нездоровый интерес. Досадливо поморщившись от очередного нескромного взгляда, Люда вдруг вспомнила слова любимого героя юности, графа Монте-Кристо: «Любопытные пьют нашу кровь, как мухи пьют кровь раненой лани». В глазах прохожих она не находила участия и сострадания — только опасливое любопытство обывателей.

«Какая мерзость! — подумала Люда. — Бедная Маруся».

А Александра Яковлевна, казалось, ничего этого не замечала. Она медленно шла, опираясь на руку дочери и глядя прямо перед собой. Душой она была все еще там, в холодной тюремной камере, рядом со своей маленькой Марусей.

Завернув за угол, Спиридоновы почти тотчас столкнулись с пожилой женщиной в черном, которую тоже вела под руку молодая. Елизавета Леопольдовна Вольская шла в тюрьму на свидание к младшему сыну. Жена Михаила, Маша, сопровождала ее в надежде вместе со свекровью попасть к мужу.