Возмужание
Шрифт:
Спустившись с крыльца, они сели на лошадей.
– Пойдёте на переправу, – сказал Свенельд, когда ехали по улицам. – Там уже сейчас люда полно, а к вечеру может возникнуть сумятица. К тому же вражеским лазутчикам неразбериха на руку, легче незаметно в град проскользнуть. Вот вам, молодым, в самый раз сноровку проявить. А я подготовкой к осаде займусь.
Святослав слушал и ни слова не проронил до самых ворот Стана. Там его уже дожидалась готовая к походу Малая Дружина. Княжич сказал сухо, обращаясь к полкам:
– Остаёмся в граде. Будем следить за переправой. Перенимать, ежели попадутся, вражеских лазутчиков. Горицвет отвечает за левый берег, Гарольд за правый. Всё ясно?
По рядам прокатился лёгкий ропот. Все ждали приказа выступить навстречу врагу и вдруг – заниматься повозками, лошадьми, беженцами с их узлами…
Но Святослав не позволил шуму перерасти в негодование и пресёк разговоры наказом:
– Сотня Олеши остаётся в Стане на страже, полк Путяты будет сопровождать беженцев в град и указывать отведённые им места. Остальные – за мной, рушь!
Окрестные огнищане стремились в град со своими пожитками, ища защиты за высокими крепкими стенами.
На Непре трудился паром, целый день доставлявший с того берега людей и лошадей, впряжённых в тяжёлые возы. Святославова дружина принялась оказывать им помощь.
Ночью в Киеве зажглись костры, – на Дружинной площади, на Торжище, у берега. Зажглись они и на другом берегу Непры, где собрались люди, дожидающиеся своей очереди на переправу. Невесёлыми выдались нынешние Купальские дни – всё заполонили тяжкие мысли о войне, опасение за свои жилища, посевы, жён, детей и всё то, что нажито тяжким трудом, а теперь в один момент может быть уничтожено наглым [13] разбойничьим набегом.
13
Наглый – неожиданный, внезапный (др.-слав.).
В Киеве Свенельд велел усилить дозоры и число стражников на стенах.
– Стой! Кто таков? Какого полка, какой тьмы, кто твой начальник? – раздавались окрики из темноты. – Откуда поклажу тащишь? Где взял мясо?
В другом месте стражники заставляли беженцев перенести костёр подальше от построек.
– Так ветра ж нет, – сопротивлялись кашевары.
– Сейчас нет, а как дунет да искры на крышу занесёт, весь Киев спалите!
– Ладно, ладно, – примирительно бормотал старик, что управлялся с костром, – давайте, молодцы, перенесём, а то и взаправду Стрибоговы детки шаловливые, налетят, дунут, и до беды недалеко…
Всю ночь не спали кияне, наблюдали за полыханием далёких пожарищ и всю ночь трудились, – носили камни к стенам, ставили огромные котлы, чтобы варить в них смолу и воду.
И всю ночь работал паром на реке, беря за раз по десять возов. Но когда их скопилось на берегу не менее двух-трёх сотен, началась сутолока и давка. Перевоз захлебнулся. У мостков на берегу многие кони спутались упряжью, а телеги сцепились осями. Невольный страх скользким гадом пополз среди людей, за спинами которых, всё приближаясь, пылали рукотворные зарницы пожарищ. Мужики метались с факелами меж возами и ругались, бабы стенали и вопили, дети плакали.
Видя это, Святослав подождал, пока пустой паром закачается у киевского берега, направил коня и легко перескочил на скользкие брёвна. С ним – несколько дружинников. Так они доплыли до противоположного берега и остановились у мостков со сгрудившимися на них возницами.
– Люди русские, отчего порядка не держите? Отчего лезете все сразу, будто овны неразумные? – Резкий срывающийся голос Святослава на миг перекрыл шум толпы.
– А ты кто таков, чтоб командовать тут? – возбуждённо спросил кто-то из беженцев.
Святослав почувствовал, как в нём закипает ярь. Его левая рука резко натянула повод, а правая рванула из ножен меч. Чуткий конь встал на дыбы, нависнув копытами над первым рядом людей, а в свете факелов блеснул обнажённый клинок булатной стали.
Толпа в едином движении отпрянула назад, будто отброшенная невидимой могучей рукой. Первые оттеснили задних, которые не видели, но чувствовали, что впереди что-то произошло.
– Аз есмь Святослав, княжич киевский, поставлен здесь воеводой Свенельдом, дабы до рассвета очистить путь воинскому обозу, что следом за конницей пойдёт навстречу лютому ворогу. И если кто в угоду печенежине станет тому мешать, а люду, от неприятеля в Киев бегущему, препятствовать, сотворяя подобные заторы и неразбериху, того мой меч заставит блюсти порядок!
У берега наступила тишина, только потрескивали огни да кони звенели упряжью.
– Горицвет, ты здесь? – окликнул Святослав в темноту.
– Здесь, княжич!
– Все возы уже не успеют переправиться, заворачивай их и направляй в лес. А люди с малым, самым необходимым скарбом пусть собираются у берега. Я Гарольду велел, они сейчас приплывут на лодиях и начнут перевозить беженцев. А тут, – указал он на мостки, – чтоб через час ни единого воза не было!
Дружинники вместе с возницами принялись разбирать сгрудившиеся у причала возы. Рубили постромки, освобождая коней, оттаскивали задки телег, перекладывали поклажу. Вскоре первая вереница потянулась к лесу под Волынской горой.
Святослав вернулся на киевский берег.
– Крут наш молодой княжич, – заметил кто-то из беженцев, – но справедлив. Такой, ежели станет Киевом править, не дозволит печенегам у самых стен отираться!
До утра лодиями перевезли всех людей с малыми пожитками. Возы они оставили в лесу, прикрыв срубленными ветками, а выпряженных лошадей несколько возниц собрали в табун и также переправили в Киев.
На заре турьи рога протрубили «поход», и из града потекли конные сотни и тысячи облачённых в доспехи воинов Старой Дружины. Через брод они переплывали на ту сторону Непры, и розовые отблески восходящего солнца играли на стальных шеломах и кольчугах, стекали вместе с каплями воды с конских крупов. Это было необычайно красивое зрелище, усугублённое чувством, что не всем из этих «воинов Зари» суждено вернуться домой.
У Святослава, наблюдавшего за переправой с высокого берега, тоскливо щемило внутри. Ему хотелось немедля пришпорить коня и присоединиться к всадникам, но он понимал – нельзя, и только глядел вослед, до боли сжимая рукоять не вынутого из ножен меча.
Паром ходил гружёным теперь от киевского берега, переправляя возы с запасным оружием и провизией. Но вот обоз скрылся за лесом, и наступила тишина, словно и не было никакой войны.
День за днём потянулись в томительном ожидании. На Святослава вновь стала накатываться обида из-за того, что ему с Малой Дружиной не позволили идти в боевой поход. С одной стороны, он соглашался: «Верно, в сече мы ещё не проверены, много лишней крови может пролиться, а град кому-то тоже оборонять нужно. Однако ежели нас за стенами беречь, то откуда тогда набраться воинского опыта, как проверить силу и испытать храбрость?» – думал он.
Так, подобно щепкам на непровской волне, бились мысли, то оправдывая наказ матери и Свенельда, то негодуя на него. Святослав ходил хмурый и неразговорчивый, даже Ладомила была не в силах развеять его тоску.
Наконец, прискакал гонец и сообщил, что Старая Дружина приняла бой, печенеги в открытой сече рассеяны и теперь отдельными отрядами продолжают рыскать по городам и весям, постепенно отходя к своим границам.
Разговор происходил в гриднице. При последних словах гонца Святослав вскочил, глаза его блеснули вызовом. Он едва дождался, пока воин уйдёт, и тогда набросился на мать и Свенельда: