Возрождение
Шрифт:
Джейкобсу до этого не было никакого дела. Он склонился над мертвой женщиной, что лежала с закрытыми глазами, чьи темные ресницы касались бледной кожи. Теперь ободок был просто куском железа. В темноте комнаты он даже не поблескивал. Если он и обжег ее лоб, отметина осталась под металлом. Впрочем, я бы учуял запах горелой плоти, будь оно так.
— Очнись, — сказал Джейкобс. Когда ответа не последовало, он заорал: — Очнись!
Он встряхнул ее руку — cначала мягко, затем жестче.
— Очнись! Очнись, мать твою, очнись!
Ее голова болталась из стороны в сторону, словно говоря «нет».
— ОЧНИСЬ, СУКА, ОЧНИСЬ!
Еще немного и он стащил бы ее с кровати на пол. Не желая допустить, чтобы это кощунство продолжалось, я схватил его за правое плечо и оттащил назад. Мы закружились в нелепом танце и врезались в бюро.
Он повернулся ко мне, лицо его было перекошено яростью и разочарованием.
— Пусти! Пусти! Я спас твою жалкую жизнь и требую…
А потом что-то случилось.
С кровати донеслось тихое мычание. Я ослабил хватку. Труп лежал в той же позе, только руки были раскинуты в стороны после трепки, которую задал ему Чарли.
«Это всего лишь ветер», — подумал я. Со временем мне наверняка удалось бы себя в этом убедить, но не успел я даже попробовать, как звук раздался снова: слабое мычание издавала женщина на кровати.
— Она возвращается, — сказал Чарли. Глаза у него выскочили из орбит, как у жабы, которую стиснул жестокий ребенок. — Она возрождается. Она жива.
— Нет, — возразил я.
Если Чарли и услышал, то не обратил внимания. Он видел только женщину, лежавшую на кровати, чье бледное лицо тонуло в тенях, скользивших по комнате. Он рванулся к ней, как Ахаб на палубе «Пекода», приволакивая больную ногу. Язык свисал из полупарализованного рта. Чарли задыхался.
— Мэри! — сказал он. — Мэри Фэй!
Мычание раздалось снова, низкое, глухое. Ее глаза оставались закрытыми, но, холодея от ужаса, я увидел, что они двигаются под веками, словно мертвая женщина видела сон.
— Ты слышишь меня? — В его голосе слышалось почти непристойное нетерпение. — Если слышишь, подай знак.
Мычание продолжалось. Джейкобс положил ладонь на ее левую грудь и повернулся ко мне. Как ни трудно в это поверить, он ухмылялся. В полумраке его лицо было похоже на череп.
— Сердце не бьется, — сказал он. — И все-таки она жива. Жива!
«Нет, — подумал я. — Она ждет. И ожидание подошло к концу».
Джейкобс снова повернулся к ней и приблизил свое наполовину парализованное лицо почти вплотную к ее — мертвому. Ромео со своей Джульеттой.
— Мэри! Мэри Фэй! Вернись к нам! Вернись и расскажи, где ты была!
Мне тяжело думать о том, что произошло после, а тем более — писать об этом, но я должен это сделать. Быть может, мои слова послужат предупреждением кому-нибудь, кто замышляет такой же дьявольский эксперимент, и отвратят его от этой мысли.
Она открыла глаза.
Мэри Фэй открыла глаза, но в них уже не было ничего человеческого. Молния сбила замок с двери, которую нельзя было открывать, и в нее проникла Мать.
Сначала глаза казались голубыми. Ярко-голубыми. В них не отражалось ничего. Они были совершенно пусты. Глаза смотрели в потолок сквозь алчущее ответа лицо Джейкобса, сквозь потолок, сквозь покрытое тучами небо над ним. Потом взгляд вернулся к нему. Глаза заметили Чарли, и некое понимание — некое осознание — забрезжило в них. Она снова издала это мычание, но я не видел, чтобы она хотя бы раз вдохнула. Зачем? Она была мертва… за исключением этих нечеловеческих пристальных глаз.
— Где ты была, Мэри Фэй? — Его голос дрожал. Слюна по-прежнему стекала из онемевшего уголка рта, оставляя на простыне мокрые пятна. — Где ты была, что ты видела? Что ждет нас за пределами смерти? Что там, на другой стороне? Отвечай!
Ее голова запульсировала, словно мертвый мозг стал слишком велик для своего вместилища. Глаза потемнели — сначала до лавандового цвета, потом до фиолетового, потом до индиго. Губы растянула улыбка; она стала шире и превратилась в ухмылку. Одна рука поползла по стеганому покрывалу, как паук, и ухватила Джейкобса за запястье. Он охнул, почувствовав ледяную хватку, и замахал свободной рукой в поисках равновесия. Я взялся за нее, и мы трое — двое живых и одна мертвая — оказались соединены. Ее голова пульсировала на подушке. Росла. Раздувалась. Мэри уже не была ни красавицей, ни даже человеческим существом.
Комната не исчезла; она осталась на месте, но я увидел, что это иллюзия. Все было иллюзией: коттедж, Скайтоп, курорт. Весь живой мир — иллюзия. То, что я считал реальностью, оказалось маскировкой, тонкой, как старый нейлоновый чулок.
Истинный мир лежал за ней.
Глыбы базальта вздымались к черному небу, испещренному воющими звездами. Наверно, эти глыбы были останками огромного разрушенного города. Он стоял среди бесплодных земель. Бесплодных, да, но не пустых. Через них тянулась широкая и, казалось, бесконечная череда голых людей, которые шли с опущенными головами, спотыкаясь. Этот кошмарный парад простирался до далекого горизонта. Людей подгоняли похожие на муравьев существа, большинство — черные, некоторые — темно-красные, как венозная кровь. Когда люди падали, «муравьи» набрасывались на них, кусали и били, пока те не поднимались на ноги. Я видел молодых мужчин и старух. Я видел подростков с младенцами на руках. Я видел детей, которые пытались помогать друг другу. И на всех лицах застыло одинаковое выражение абсолютного ужаса.
Они маршировали под воющими звездами, они падали; их избивали и рывком ставили на ноги; на их руках, ногах и животах зияли бескровные раны от укусов. Бескровные, потому что все они были мертвы. Глупый мираж земной жизни развеялся, и вместо рая, который обещали им священники всех деноминаций, их ждал мертвый город с циклопическими глыбами камня под небом, которое само по себе было маскировочной сеткой. Воющие звезды на самом деле не были звездами. Это были дыры, и доносящийся из них вой исходил от истинной potestas magnum universum. За этим небом обитали сущности — живые, всемогущие и совершенно безумные.
Побочные эффекты — это остаточные фрагменты неведомой сущности за пределами нашей жизни, как сказал Чарли. И эта сущность совсем рядом, в этом стерильном месте, в призматическом мире безумной истины, которая свела бы с ума любого человека, увидевшего ее хоть на миг. Муравьеподобные твари служили этим гигантским сущностям, так же, как марширующие голые мертвецы служили тварям.
Быть может, и город был не городом, а муравейником, где все мертвецы Земли сначала становились рабами, а потом — пищей. А после этого — умирали ли они окончательно? Вероятно, нет. Мне не хотелось вспоминать строки, которые процитировала в письме Бри, но я ничего не мог с собой поделать: «То не мертво, что вечно недвижимо: спустя эонов тьмы умрет и смерть».
Где-то в этой толпе маршировали Пэтси Джейкобс и Морри-Я-с-вами. Где-то там была Клер, которая заслужила царствие небесное, а вместо него получила вот это: стерильный мир под пустым небом, мертвецкое королевство, где муравьеподобные охранники то ползли, то шли на двух ногах, а в их лицах было нечто пугающе человеческое. Этот кошмар и был загробной жизнью, и он ждал не только грешников, но всех нас.
Мой разум пошатнулся. Я испытал облегчение и чуть было не поддался безумию. Одна мысль спасла мой рассудок, и я продолжаю держаться за нее и сейчас: этот кошмарный ландшафт тоже мог быть иллюзией.