Глядят карандашом набросанные рожиС тугого полотна моей палатки.Дым от костра, сиреневый и шаткий,В закатный час задумчивей и строже.Быть может, их чертил, в тоске с моею схожей,Какой-нибудь француз в Алжире иль МароккоИ бросил карандаш, когда взревел сироккоРаздольной волей вечных бездорожий.
2
«Февральский день, и тихий, и жемчужный…»
Февральский день, и тихий, и жемчужный,Белесо отразился в зеркале воды.Прошли вдвоем. Чуть видные следыОстались на песке. Шум лагеря ненужныйЛениво затихал. Ажурный контур горВ молочной мгле суровей был и выше.И оба вспомнили заснеженные крыши,Лиловый дым, закат и на окне узор.
3
«В полдневный час у пристани, когда…»
В полдневный час у пристани, когдаСтруился зной от камня и железа,Грузили мы баржу под взглядом сингалеза[6],И отражала нас стеклянная вода.Мы смутно помним прошлые года,Неся по сходням соль, в чувалах хлеб и мыло, -В один забытый сон слилося все, что былоИ все, что не было, быть может, никогда.
4
«Прорезал облака последний резко луч…»
Прорезал облака последний резко луч.Дохнуло море солью сыровато,И краски расцвели внезапно и богатоНа склонах смугло-желтоватых круч.Минувшего нашел заветный ключ, -Знаком залив, знакома эта влага:Мне в детстве снился зной архипелагаИ этот мыс на фоне сизых туч.
6
Сингалезы - основная нация в стране Шри-Ланка.
В горах
1
«Глубокий снег лежал в горах…»
Глубокий снег лежал в горах.Был лунный свет мутнее дыма.Попутчик мой сказал: «АллахХранит в дороге пилигрима».Кто он, откуда? Для меняНе все равно ль. На горном склонеОн своего поил коня,И вместе пили наши кони.Теперь нас ждет в горах ночлег,И знаю я, дрожа от стужи,Он для меня расчистит снег,Простелет рваный плащ верблюжийИ, вынув свой кремень и трут,Зажжет подобранные сучья.Счастлив Аллах, царящий тут,Слуги ему не надо лучше.1923
2
«Я скрылся от дождя, от ночи и от бури…»
Я скрылся от дождя, от ночи и от буриВ пастушьем шалаше. Пастух был нелюдим,Но он мне место дал у очага на шкуреИ круглый хлеб, надъеденный самим.В горах случайны и безмолвны встречи.Что он мне мог сказать, что мог ответить я,Когда нас крепче слов сближает мех овечийИ скудное тепло дымящего огня.1923
Снег
1
«Ты говоришь: «Смотри на снег…»
А. Туроверову
Ты говоришь: «Смотри на снег,Когда синей он станет к ночи.Тяжелый путь за прошлый грехОдним длинней, другим короче;Но всех роднят напевы вьюг,Кто в дальних странствиях обижен.Зимой острее взор и слух,И Русь роднее нам и ближе».И я смотрю… Темнеет твердь.Меня с тобой метель сдружила,Когда на подвиг и на смертьНас увлекал в снега Корнилов.Те дни прошли. Дней новых бегИз года в год неинтересней, -Мы той зиме отдали смех,Отдали молодость и песни.Но в час глухой я выйду в ночь,В родную снежную безбрежность -Разлуку сможет превозмочьЛишь познающий безнадежность.1924
2
«Нежданной дорогой с тобою мы двое…»
Нежданной дорогой с тобою мы двоеИдем неразлучно, мой спутник и брат,И помним мучительно время былое -Мелькнувшее детство свое золотоеИ родины страшный, кровавый закат.Я знаю: тоской и работой остужен,Ты числишь устало пустынные дни;Наш путь и далек, и уныл, и окружен,Но будет порыв наш стремительно нужен,Когда мы увидим огни.Услышим звенящие трубы возвратаИ, близко видавшие смерть,Мы круто свернем на восток от заката,И будет ничтожна былая утратаДля вновь обретающих твердь.
Зори
1
«Все тот же Лувр и тот же Тюльери…»
Все тот же Лувр и тот же Тюльери,Просторные, пустынные аллеи,В воде бассейна медленные змеиВесенней, догорающей зари.И в окнах тот же рыжеватый свет -Вечерний слиток золота и меди,И на закат все так же прямо едетСо шпагою упрямый Лафайет.
2
«О неземной, невероятной неге…»
О неземной, невероятной негеВозвышенного бытияСтрофой классических элегийЗвенит фонтанная струя.И сыпет золотом богатоЗаката щедрая рука,Загнув над крышею сенатаТоржественные облака.
3
«Прохожих редких четок шаг…»
Прохожих редких четок шаг.Длиннее тени на газоне;Ты ждешь, когда фонарь уронитВ канал серебряный зигзаг.Как передать в простых речахИ этот вечер вешне-мглистый,И этот блеск, сухой и чистый,В твоих восторженных очах.1925
4
«Весны волнующий намек…»
Весны волнующий намекОпять уверит и обманет.В рассветном уличном туманеМой путь не нов и не далек.Давно надежд всех минул срок;Но нужно ль сердцу биться глуше, -Грузя в вагон свиные туши,Я вижу розовый восток.
Париж
Опять в бистро за чашкой кофеУслышу я, в который раз,О добровольческой ГолгофеТвой увлекательный рассказ;Мой дорогой однополчанин,Войною нареченный брат,В снегах корниловской КубаниТы, как и все мы, выпил ядПленительный и неминучий,Напиток рухнувших эпох;И всех земных благополучийСтал для тебя далек порог.Все той же бесшабашной волеПорывы сердца сохраня,Ты мнишь себя в задонском поле,Средь пулеметного огня,И, сквозь седую муть туманаУвидя людные бугры,Сталь неразлучного наганаРвешь на ходу из кобуры.Что можем мы и что мы знаем?В плену обыкновенных дней,Упрямо грезя грозным раемЖестокой юности своей,С настойчивостью очевидцаСвоей страны шальной судьбы,Мы заставляем сердце битьсяБиеньем бешеным борьбы.Что ж, может быть, в твоей отраве,Париж, смешон теперь наш бред -Но затереть никто не вправеТех дней неизгладимый след;Пока нам дорог хмель сражений,Походов вьюги и дожди,Еще не знают пораженийНепобедившие вожди.Как счастлив я, когда приснитсяМне ласка нежного отца,Моя далекая станицаУ быстроводного Донца,На гумнах новая солома,В лугах душистые стога,Знакомый кров родного дома,Реки родные берега;И слез невольно сердце просит,И я рыдать во сне готов,Когда вновь слышу в спелом просеВечерний крик перепелов,И вижу розовые рощи,В пожаре дымном облака,И эти воды, где полощетЗаря веселые шелка.Мой милый край, в угаре браниТебе я вымолвил - прости;Но и цветам воспоминанийНе много лет дано цвести.Какие пламенные строфыНапомнят мне мои поляИ эту степь, где бродят дрофыВ сухом разливе ковыля;Кто дали мглистые раздвинет -Унылых лет глухую сень, -И снова горечью полыниДохнет в лицо горячий день;Набат станиц, орудий гулы,Крещенье первого огня,Когда судьба меня швырнулаОт парты прямо на коня.Нам всем один остался жребий,Нас озарил один закат,Не мы ль теперь в насущном хлебеВкусили горечь всех утрат?Неискупимые потериУкором совести встают,Когда, стучась в чужие двери,Мы просим временный приют -Своих страданий пилигримы,Скитальцы не своей вины.Твои ль, Париж, закроют дымыЛицо покинутой страныИ беспокойный дух кочевий;Неповторимые годаСгорят в твоем железном чревеИ навсегда, и без следа.Ужели все мы песни спели,И больше песен нам не петь?И много лет еще в отелеИз окон будем мы смотреть,Как над ребром соседней крыши,Дыша весной на город зря,В апреле медленней и вышеЦветет парижская заря;Но в городском вечернем виде,С шестиэтажной высоты,Привыкший взор уже не видитНеобычайной красоты.И в жидкой мгле весенней ночи,Из года в год, без перемен,Нам безысходный труд пророчитГорячий в небе Ситроен.Как далека от нас природа,Как жалок с нею наш союз;Чугунным факелом свободаБлагословляет наших муз,И, славя несветящий факел,Земли не слыша древний зов,Идем мы ощупью во мракеНа зовы райских голосов,И жадно ищем вещих знаковНе совершившихся чудес,И ждем, когда для нас ИаковОпустит лестницу с небес.И мы восторженной толпою,В горячей солнечной пыли,Уйдем небесною тропоюОт неопознанной земли.1928
СТИХИ. 1937
I
«Ах, Боже мой, жара какая…»
Ах, Боже мой, жара какая,Какая знойная сухмень!Собака, будто неживая,Лежит в тени - но что за теньВ степи от маленькой кислицы?И я, под сенью деревца,В рубахе выцветшего ситца,Смотрю на спящего отца.И жаркий блеск его двустволки,И желтой кожи патронташ,И кровь, и перья перепелки,Небрежно брошенной в ягдташ, -Весь этот день, такой горячий,И солнца нестерпимый светЗапомню с жадностью ребячьейСвоих восьми неполных лет,Запомню, сам того не зная,И буду помнить до конца.О, степь от зноя голубая,О, профиль спящего отца!1930