Чтение онлайн

— Па? Па, как ты?

— Таблетки мои. В серванте. В красной коробочке, — делая остановки между словами, проговорил Григорий.

Таня кивнула и бессознательно передала руки отца Мангону. Тот без лишних слов накрыл сморщенные пальцы своей длинной узкой ладонью. Сервант никуда не делся. Такой денется, подумала Таня, открывая скрипучую дверцу бюро. Тёмно-коричневый чехословацкий монстр, который переживёт и отца, и её, и сам апокалипсис. Теперь в своём темном нутре он прятал лекарства, и там же нашёлся запас сердечных таблеток в красных коробочках.

— Сколько нужно?

— Дай две. Вода тут. На столике.

С тихим щелчком Таня выдавила таблетки из блистера и вместе со стаканом подала отцу. Он закинул их в рот, запил, закрыл глаза. Таня же снова оказалась у его ног, ловила каждое движение, пытаясь уловить признаки критического состояния. Чтобы не опоздать, чтобы не потерять всё. Снова.

— Ты ещё здесь, — сказал Григорий, открыв глаза.

— Конечно, здесь. Я никуда не денусь.

— Денешься, — ответил он с такой спокойной обреченностью, что у Тани зашлось сердце. — Ты часто приходишь. В прошлый раз коня привела, сказала, что это твой жених. Этот-то, — он кивнул на Мангона, который оставался и рядом, и вместе с тем в стороне с тем безупречным чувством такта, который воспитывают с детства в аристократических семьях, — получше коня будет.

Таня не сдержалась, фыркнула, утыкаясь отцу в колени, а он взял её лицо в морщинистые руки и поднял к себе.

— Дай посмотрю на тебя, пока сон не закончился.

— Па, это не сон. Я вернулась. Честно, па, — повторяла Таня, гладя его руки на своих щеках. А он только качал головой, и стало ей совсем невыносимо. Тошно так, что хоть сердце из груди вырывай. Она издала сухое рыдание, женское, безутешное. А потом слёзы полились из глаз нескончаемым потоком. Таня бросилась в руки к отцу, обняла его за шею, прижалась со всех сил и отдалась плачу. Цеплялась за майку, вдыхала знакомый запах, и отец обнимал её крепко-крепко, как тогда, в детстве.

— Вернись ко мне, я скучаю, — повторял он не своим голосом, а Таня вторила ему:

— Я здесь, я уже вернулась. Я здесь, посмотри же на меня.

Небо посветлело. В промежутке между домами показалась розово-желтая полоса восхода. Город притих, как бывает только перед самым рассветом, и всё равно через открытое окно доносился далёкий шорох шин. В ветвях тополей зачирикали отчаянные птички.

— Па, тебе бы поспать, — сказала Таня. Она снова сидела у него ног. Слёзы высохли, оставив после себя облегчение и усталость. Григорий то и дело закрывал глаза и ронял голову на грудь, но потом просыпался и в панике искал её руку.

— Нет, тогда ты уйдёшь.

— Не уйду. Хочешь, я буду сидеть рядом и держать тебя за руку?

— Вот ещё, — ответил Григорий и, крякнув, поднялся из кресла. — Что я, больной что ли?

— Ты мой папа. Самый лучший на свете, — Таня обняла его руку, прижалась щекой.

— Скажешь тоже, — усмехнулся отец. — И всё-таки, когда ты стала у меня такой рёвой?

Он уснул, стоило только положить голову на подушку. Таня посидела рядом, а потом, когда отец захрапел, вышла на кухню.

Мангон стоял у окна и смотрел на город, окутанный легкой предрассветной дымкой. Справа пролегал проспект, закатанный в новый асфальт, черный, словно обсидиан, и на перекрестках мигали светофоры. Над ними летел самолёт, оставляя за собой след, ярко-жёлтый в лучах невидимого ещё солнца. В редких окнах зажигались огни: люди уже начали просыпаться на работу. И Мангон посреди русской обыденности казался таким нереальным, невозможным, что и мир вокруг становился чуть менее обычным.

Он обернулся, услышав шаги. Таня встала рядом, обхватив себя за плечи. Её знобило, как бывает ранним утром после бессонной ночи.

— Вот уж никогда не думала, что буду стоять с тобой на кухне и смотреть в окно, — усмехнулась она. И всё-таки было так славно делить с ним волшебство рассвета на российской кухне, когда всякая броня становится как будто мягче и люди становятся настоящими, болезненно искреннимию

— Ваш мир… В нём нет магии, — с удивлением проговорил Мангон.

— Конечно, нет. И в твоём я её особо не видела.

— Нет-нет, на Лурре полно магии. Мы называем её осси. Это золотое свечение, словно светлячки, которые плавают в воздухе и сбиваются в стаи. Люди потеряли дар к магии почти пятьсот лет назад, но сама она никуда не исчезла. И мы, драконы, её хранители. Мы не можем творить волшебство, но постоянно взаимодействуем с осси, пропускаем его через себя, чтобы сохранить в нашем мире. Возможно, — Адриан задумался, — в вашем мире просто не осталось существ, способных её хранить?

— Ну, драконов у нас никогда не было, — ответила Таня.

— Хранителями могут быть не только драконы. На Лурре это были эльфы, и терринги, и гномы с гоблинами, и многие, многие другие существа. Но после предательства людей все исчезли и остались только мы, — он вздохнул и посмотрел на небо. Самолёта больше не было, от него осталась только полоса, растворяющаяся в светлеющей синеве.

— Ты говоришь, что магии нет, а как же порталы?

— А, это ремесло. Насмешка над былым величием. Мы нашли много магических книг, но расшифровать почти ничего не удалось. Главы о порталах — немногое, что у нас есть. Их творят по инструкции, как по рецепту, не понимая до конца, что делают, — Адриан помолчал. — И все-таки он невообразим. Твой мир, — как завороженный, выдохнул он. Голос его звучал тихо и мягко, легко касался слуха, словно поступь кошачьих лап по ковру, вызывая мурашки. — То, что я увидел сегодня, не являлось мне в самых смелых фантазиях. Столько машин, столько света и электричества. А театральный передатчик на стене?

— Это называется телевизор, — улыбнулась Таня. — Работает на принципе радиосигналов. Вы уже научились передавать звуки, так что до изображений осталось недалеко.

Мангон повернулся к ней, тронул за подбородок. Таня смотрела в его змеиные янтарные глаза, мягкая из-за усталости, слёз и проклятого рассвета, и голова шла кругом, а губы начало покалывать от желания. Ах, если бы он коснулся её губ! Ей так хотелось в то утро его близости, когда он вот тут, рядом, а Илибург со всеми проблемами так далеко…

— Мне пора. В полдень, в десять часов, меня ждёт важный человек.

Таня почувствовала разочарование, такое острое, что слёзы снова подошли совсем близко, и она их с усилием проглотила. Тем обиднее было, чем яснее Таня понимала: Адриан при всём своём опыте спокойно прочитал её желание. Прочитал и ничего не сделал.

— В моём мире полдень — это двенадцать часов, — коротко сказала она.

— Хорошо. Я буду знать, — Мангон примирительно улыбнулся. — Я рад, что с твоим отцом всё хорошо. Он хороший человек. Береги его.

Таня кивнула, до крови кусая внутреннюю поверхность щеки.

— Ты придёшь ещё? Попрощаться? — спросила она, а потом добавила быстро: — Я бы хотела немного показать тебе мой мир.

Мангон поднял брови, будто она спросила о чём-то странном.

— Конечно. Я должен вернуться через два дня, послезавтра в ночь. Техномаги всё приготовят. Так что завтра я могу попросить Олега, и он привезёт меня сюда.

— Да, — Таня согласилась слишком поспешно и радостно, — попроси его! Я покажу тебе… метро. И мороженое. И кино. Всё!