Чтение онлайн

— А сегодня с чем пришли? — спросил Мога. Он с радостью исполнил бы любые желания старого виноградаря, чтобы хоть этим утешить его. Куда ведь годилось такое: и о нем ничего припомнить не мог, и о сыне и краем уха не слыхал.

— Хочет от нас уйти, — ответил вместо Бутучела Ивэнуш.

— Как то есть уйти? Почему? — голос Моги стал жестким и опять почувствовал в груди тупую боль, затруднявшую дыхание — Такой специалист — и хочет нас оставить? — Мога обратил на Бутучела пристальный взгляд.

Тот, однако, не растерялся.

— Ежели уеду и там ведь работать буду, не гулять, — ответил он спокойно. — Сын к себе зовет, нашел мне место, у них в мастерах-прививальщиках тоже большая нужда.

— А в нашем объединении они не требуются уже, что ли? А в здешнем совхозе, в Пояне? — взорвался вдруг Максим Мога и навис над Бутучелом всей своей громадой. Как это можно — оставить родной дом, землю, которая тебя кормит-поит…

Василе Бутучел встал. Среднего роста, широкоплечий и плотный он был еще полон сил, и это укрепляло в нем чувство независимости, право поступать по велению души. Лицо его было округлым, загорелым, черные глаза полны живости. Он окончил лишь вечернюю школу — всего восемь классов, но природа наделила его незаурядным умом, ив своем деле виноградаря он был на равных с любым агрономом. К тому же свою школу Бутучел прошел у старого Иона Бырсана, который и обучил его всем секретам ухода за лозой.

— Под Кишиневом земля вроде нашей, Максим Дмитриевич, — сказал Бутучел, открыто глядя в глаза Моге. — Я проработал здесь целую жизнь. Пускай потрудятся теперь и другие… — Он помолчал, глаза его потемнели; потом продолжал, понизив голос: — Не в обиду вам будь сказано, но разве не все равно, на какой земле мне трудиться? На здешней или тамошней, кишиневской? И тут у меня зарплата, и там буду ее получать. И здесь в магазине хлеб покупаю, и там буду его покупать. Уродила земля, не уродила — какой с меня теперь спрос? За все отвечает директор! Мое дело вроде и сторона!

— Только что напомнил мне о великой засухе, — глухим голосом тихо вымолвил Максим Мога. — Когда мать-земля отвернулась было от нас. Теперь уж мы, мы сами отворачиваем от земли свою душу. Почему, по какой причине? Плохо, видимо, наставляли вас тогда на ум. Наша, стало быть, вина!

— Так что я ухожу, Максим Дмитриевич! — Бутучел поклонился Моге, кивнул Ивэнушу и Пэтруцу и двинулся к двери. У порога на мгновение задержался. — Да и парень мой заладил свое: приезжайте да приезжайте — Бутучел конфузливо улыбнулся, пожал плечами, словно в недоумении, и вышел из кабинета.

Ион Пэтруц приблизился к Ивэнушу и Моге.

— Не надо с первого же дня принимать все так близко к сердцу, — пытался он успокоить Максима.

И все-таки Мога не мог избавиться от чувства вины, которое испытывал после разговора с Василием Бутучелом. Как могло случиться, что он, Бутучел, стал таким безразличным к той земле, на которой родился? Как можно было с этим примириться? Что, если другие тоже думают так, как он? Немыслимо! — пытался он успокоить себя. Это означало бы, что у земли отныне нет хозяина. Сейчас он пригласит к себе всех, кто ожидает в приемной, и попробует узнать, какова их позиция. Теперь ему просто необходимо это знать, чтобы уметь ориентироваться в дальнейшем, знать с чего начать.

Он резко поднялся на ноги, быстрым шагом подошел к двери, открыл ее широко. И застыл в проеме: в приемной, кроме Аделы, не было больше никого.

У Максима Моги потемнело в глазах. Чтобы это могло означать? Почему люди ушли? Что случилось? Он, Максим Мога, к которому люди всегда охотно спешили за советом, за поддержкой, за помощью, оказался вдруг словно покинутым всеми!

Острая боль снова пронзила ему грудь; Максим глухо застонал. Ион Пэтруц бросился к нему и подхватил год руку.

— Максим, Максим! Бить тебя мало! — дружески упрекнул его Пэтруц.

В это время Андрей Ивэнуш из приемной вызвал «скорую»; потом позвонил Александру Кэлиману. Тот оказался еще на работе. «Сейчас буду!» — встревоженно ответил первый секретарь.

Максим Мога пытался протестовать:

— Не надо было никого беспокоить… Пройдет. Не в первый раз. — Отяжелевшие веки опускались на глаза, но он с усилием поднял их. Пытался даже встать, но Ион Пэтруц запретил:

— Сиди спокойно. — Взял его за локоть и с укором покачал головой. — Уж поговорю я с тобой как следует, когда приступ пройдет!

Вскоре в кабинет вошла Виолетта Войку, жена Драгомира, в белом халате и шапочке, прикрывавшей поседевшие волосы, с болтающимся на груди стетоскопом. Попросила всех выйти; следовавший за ней фельдшер тотчас открыл свой чемоданчик.

Максим Мога сидел неподвижно, с закрытыми глазами. После укола, сделанного ему Виолеттой, бледность с его лица начала спадать. Никто не сказал ни слова — ни он, ни врач. Он, ибо чувствовал себя неловко — поднял на ноги столько людей, она, чтобы не ухудшить его состояния неосторожно сказанным словом.

Вошел Александр Кэлиману. Максим Мога открыл глаза. Сказал, словно извиняясь:

— Натворил я дел.

— Ничего, скоро пройдет! — ободрил его Кэлиману. — Я говорил с Кишиневом. Прибудет консультант на вертолете.

— Может, не стоило? — спросил Мога. — Поднимать людей по ночам… — Боль оставила его, но странная тяжесть в груди продолжала давить. Хотелось поскорее лечь в постель, отдохнуть — верилось, так все вернется к норме. Попасть в больницу, едва вступив в должность, — такое ему вовсе не улыбалось. И все-таки Максим понимал, что надо подчиниться.

Часа через два вертолет доставил его в Кишинев. Он лежал на спине, с опущенными веками; мысли беспорядочно теснились в голове. В первые минуты казалось, будто он опять попал в густой туман, как случилось сегодня утром. То же чувство неуверенности, словно его несло в неизвестность, по мутным водам. Неясный страх, какого он не испытывал давно, тревожил душу. Это заставило его открыть глаза. И вдруг сквозь незавешенный иллюминатор в салон ворвался огромный рой звезд, сверкающих, веселых, ободряюще улыбающихся ему.

Путеводные звезды…

Максим задремал, не расставаясь со звездами. И увидел себя во сне — на лесной поляне молодым, окруженным целым морем фиалок. Мога нагнулся, чтобы нарвать цветов, но, едва он к ним прикоснулся, они превратились в изящные ландыши с белыми колокольчиками, такими душистыми, что у него закружилась голова. Когда же он пришел в себя, вокруг него раскинулась уже лужайка, поросшая золотыми цветами — множеством одуванчиков, и он торопливо принялся сплетать из них для Нэстицы венок. Он подбирал цветы один за другим, самые свежие, с бархатистыми лепестками, и в несколько минут венок был уже готов. Теперь можно было отнести его Нэстице. Но едва Максим сдвинулся с места, как случилось неожиданное: золотистое море взволновалось, покрылось белой пеной, венок превратился в летучий пух; подул легкий ветер, и белый пушок разлетелся по всей округе, заполнив ее молочным маревом…