Чтение онлайн

Дорога стелилась по лесистому склону холма, охватывавшего Пояну с юга. Поселок остался далеко внизу и виделся теперь словно в немом фильме — молчаливый, залитый легким сиянием весеннего солнца. Потом картина пропала из глаз — проселок привел их к лесной чаще, затем они свернули в аллею серебристых елей, в конце которой виднелся красивый дом с большими окнами, с деревянными колоннами, поддерживавшими навес. Рядом стоял домик поменьше — летняя кухня, в глубине под общей крышей — конюшня и сарай.

Это был Поянский лесной кордон.

Ворота под тесовой кровлей были закрыты. Элеонора просигналила трижды — коротко, повелительно. И несколько мгновений спустя створки ворот раздались в стороны. Широкоплечий, могучий с виду мужчина с седой шевелюрой, в кожаном пиджаке и резиновых сапогах вышел им навстречу. Вначале его загорелое лицо оставалось неподвижным, однако, узнав Элеонору, он просиял и широко взмахнул рукой: милости просим!

— Это мой двоюродный брат, Штефан Войнику, — сказала Элеонора. — В лесничих — с сорок четвертого. — Выйдя из машины, она с улыбкой обратилась к леснику. — Бэдицэ [7] Штефан, представляешь, что я натворила? Взяла и похитила генерального директора нашего объединения. Что мне за это будет, — это мы узнаем потом, а пока нет ли у тебя чего-нибудь поесть?

— Надрать тебе уши некому, — прикинулся сердитым лесник. — Почему не предупредила, что приедешь? Чем мне вас теперь кормить-поить?

Элеонора взяла Штефана под руку и взглянула на него просительно:

— Откуда мне было знать, что так получится? Сказано тебе, Максима Дмитриевича я похитила… Господи! — хлопнула она себя по лбу. — Забыла вас познакомить!

Штефан Войнику смерил Могу взглядом из-под поредевших ресниц, подумав, что такого верзилу, пожалуй, без его согласия вряд ли похитишь. Но заметил в глазах Моги проблеск радости и понял, что Элеоноре это удалось без труда. Он пригласил гостей в дом. Максим оказался в небольшой прихожей с полом, выкрашенным в коричневый цвет, застеленным небольшим домотканым ковром. Оттуда они перешли в квадратную комнату с двумя большими окнами, выходившими во двор, из которых, словно с наблюдательного пункта, просматривалась аллея серебристых елей и весь участок дороги, спускавшейся к повороту. На противоположной стене висел большой крестьянский ковер старинной работы; мать Моги мастерски ткала ковры, и при виде этого Максиму показалось, что он слышит, как она трудится в соседней комнате за своим станком.

— Заходите, — Элеонора открыла дверь в соседнюю комнату и ввела туда Могу за руку, словно в алтарь. В этом небольшом помещении было только одно окно; в глубине стоял диван, застеленный покрывалом из серой шерсти, затканной волнистыми зелеными и красными полосами. Над диваном висел небольшой ковер с огромной алой розой в середине, а по бокам — фотографии в рамках. Другую стену почти полностью закрывал большой шифоньер с зеркалом во всю дверцу. В углу — стол и два стула.

Ничего особенного в комнатке вроде не было.

— Это моя келья, — послышался мелодичный голос Элеоноры. — Если захочется немного отдохнуть, если мне становится тяжко, если мир кажется мне слишком шумным или безразличным, — я скрываюсь от него сюда.

…Как мог он, однако, хотя бы на мгновение подумать, что ничего особенного здесь нет! Ведь сколько в этой каморке света, как живо алеет на стене роза, как мило улыбается ему с фотоснимка хозяйка этого уголка; как хорошо, наконец, в этом месте ему самому!

— Когда вам захочется отдохнуть, убежать от всех, приезжайте сюда. Двери этой комнатки для вас всегда открыты. — Все, в чем Элеонора не смела еще признаться самой себе, ибо еще не верилось, что с давних пор окаменевшее сердце проснулось при первой же встрече с этим человеком и полюбило его, — все это говорили уже ее глаза.

— Спасибо. — Максим умолк и в смущении посмотрел на Элеонору, словно просил прощения за то, что мало искусен в речах, и снова встретил ее взгляд — глубокий, зовущий. И мысль, пронзившая его, — остановиться, пока не поздно, — не могла уже ничего предотвратить.

Давным-давно, наверно целую вечность Максим не целовал таких нежных, прекрасных уст женщины, вступившей в его жизнь словно из волшебной сказки.

В Кишиневе, хоть и с трудом, Максим Мога сумел отстоять свои предложения по закладке новых виноградников. В развернувшихся по этому поводу дебатах он использовал также довод Элеоноры Фуртунэ: у нас создался настоящий культ винограда! На что ему отвечали довольно дипломатично: тот самый культ, который вам так не нравится, содействует укреплению экономики республики, повышению жизненного уровня людей… Мога подозревал, что выражение «не нравится» до столицы долетело из Пояны, но волноваться по этому поводу не стал; вернувшись же домой и докладывая Кэлиману и Карагеорге о результатах, опустил эту подробность.

Зато было легче столковаться с Ионом Спеяну: любое развитие, любой рост должны опираться на научную основу. Гораздо труднее, конечно, повысить урожай с гектара, чем увеличить площади насаждений и посевов. Но именно этого следует добиваться! — с горячностью говорил Спеяну, и Мога воспользовался моментом, чтобы вовремя ввернуть: «В объединении нужен знающий дело ученый, стремящийся применить свои знания на практике. Но хочешь ли вернуться в село?..»

Спеяну не ответил ни да, ни нет. Отделался легкой усмешкой: «Ведь вот как бывает в жизни. Сегодня уже вы обращаетесь с просьбой ко мне!»

Максим Мога не стал настаивать, не возвращался больше к этому, словно не придавал своему предложению особенного значения — вопрос был задан, мол, просто так, между прочим. Такое было у Моги правило: не наседать на человека, не принуждать его принимать скоропалительные решения, а до поры до времени обходиться собственными силами.

В совхозе «Пояна» все дела были оставлены на Томшу, и Максим вместе с Симионом Софроняну взялся за окончательное уточнение положения с площадями под новые посадки. В одно прекрасное утро оба приехали в Боурены. Элеонора целый день возила их по всей территории хозяйства, но, к недоумению Максима, вела себя предельно официально, даже отчужденно. Может, ее смущало присутствие Софроняну? Но и в те минуты, когда они оставались вдвоем, Элеонора обращалась с ним с холодностью — как с генеральным директором объединения, не более. На прощанье она едва протянула ему руку.

Что случилось? Максим терялся в догадках. Может быть, счастливая близость, нежданно возникшая между ними, была мимолетной и ничего не оставила после себя? Спросить об этом Элеонору он не осмеливался. Решил завернуть к ней через день или два. Позвонил ей предварительно и, к его удивлению, Элеонора попросила его, если срочных вопросов нет, в Боурены не приезжать. Мога не ожидал отказа. Он мог, конечно, не принимать во внимание просьбы и все-таки поехать к ней. Но сердце подсказывало, что надо себя сдержать.

Последовали новые напряженные дни, поездки по району, беседы с людьми. А поздними вечерами, возвращаясь в свой гостиничный номер, Максим в мыслях видел себя в той уютной комнатке на лесном кордоне, где в его душе возродилась вера, что возвращение к любви для него возможно. Неужто это была ошибка?

Спросить об этом было некого. Элеонора взяла вдруг отпуск и уехала из совхоза, никому не сказав куда. Мога примчался к Штефану Войнику, но и тот ничего не знал. Сказал только:

— Она человек тонкой души… Трагедия, которую ей пришлось пережить…

— Пытаюсь ее понять, — со вздохом молвил Мога. — Может быть, я перед ней в чем-то провинился?

Войнику слегка усмехнулся.

— Я тридцать лет прожил со своей женой, и все-таки порой мне казалось, что совершенно ее не знаю.

Год тому назад Штефан похоронил жену и остался в одиночестве. И сын его, и дочь жили в Кишиневе, где у них была работа, дом, семьи.

Весна вступала в свои права, оживали леса, росла на глазах трава, вовсю пробовали голоса птицы. На кордоне царила освежающая тишина, серебристые ели грелись на солнышке, и Мога, стоя вместе со Штефаном Войнику на пороге, тоже казался стволом могучего дуба, в который весна щедро вливала свои бурлящие соки.