Чтение онлайн

— Хорошо, хорошо, — шептал под нос Дружинин, не сводя с меня пристального взгляда. После репетиции сказал маме: — Кажется, из этой малявочки будет толк.

На репетициях — Дружинин, а дома со мной занималась мама. Мы разбирали роль Генриха, придумали ему целую биографию, отрабатывали жесты, словом, трудились до полного изнеможения всего над несколькими положенными мне репликами. Тетя Ляля робко стучала в дверь:

— Артисты, идите-ка ужинать. Все на столе и стынет.

Смирилась.

Потом наступил роковой день. Не маминой дочкой, а полноправной артисткой стояла я на выходе и испуганно смотрела на отрешенные лица партнеров, неузнаваемые, страстные. У Дружинина мелко тряслись руки, Читорина, вытянувшись в струнку, закрыв глаза, что-то шептала. Осторожно, на цыпочках, к маме приблизился Саша и негромко сказал:

— Полный сбор, можно начинать.

— Господи помилуй, господи помилуй! — не отвечая, крестилась мама.

Пошел занавес.

До конца моих дней не забуду атмосферу любви и дружбы, царившую в мамином театре. Артисты никогда не ссорились, никто не интриговал, не подсиживал. Что декорации, весь реквизит, костюмы — это тоже приходилось делать самим. Костюмами и реквизитом заведовал такой дядя Гоша. Не артист, просто человек, безгранично преданный театру, всякий раз с надеждой ожидающий прибыли от сборов, чтобы купить какой-то замечательный прожектор и набор инструментов для изготовления париков.

Сборы не приносили прибыли. Аренда помещения и налоги съедали все. На одни афиши и программы уходила половина Сашиного заработка, но он не роптал. Положение обязывало.

Зато дни премьер! Толпы народу за кулисами, поцелуи, поздравления и цветы. С громом открываемые бутылки шампанского. И после каждой премьеры — трепетное ожидание рецензий.

Неизвестно, кто писал эти рецензии. Возможно, это были некогда знаменитые театральные критики, подрабатывающие теперь от случая к случаю в русских газетах. О нас говорили всегда в поощрительном тоне, в пух и прах разнесли лишь однажды.

Ставили «Дамскую войну», так, кажется, называлась пьеса, костюмная, дорогая. Пьесу взялась финансировать одна смазливая бабенка. Из богатеньких. Но с условием, что ей дадут главную роль. Роль ей дали, хоть она и не была артисткой. За это получили возможность воздвигнуть на сцене настоящий камин и сшить атласные кринолины.

На спектакле во втором отделении камин грохнулся, раскололся пополам и поднял кучу пыли. Атласные кринолины оказались слишком широкими для небольшой сцены, бедные дамы воевали в основном с проволочными каркасами, задевали декорации. Юбки задирались, зрители хохотали, «главная роль» сюсюкала и жеманилась. Словом, провалились с треском. Затея с богатым меценатом не пошла впрок.

А вот в рецензии на «Человека с портфелем» отметили даже меня. Но это уже позже.

Год двадцать девятый — расцвет театра и головокружительный мамин успех в «Макбете».

Не обошлось без нервотрепки. Платье для леди Макбет решили заказать у Ира де Беллин, довольно известной модельерши, державшей большую швейную мастерскую. При ближайшем рассмотрении «Ира де Беллин» оказалась Ириной Владимировной Белянкиной, но работали у нее превосходно.

Шили серо-жемчужное платье с квадратным вырезом, ниспадающими широкими рукавами, с золотой окантовкой по подолу.

За день до премьеры платье не было готово. Саша разрывался между театром, где шла генеральная репетиция, и мастерской Иры Беллин. Мама нервничала. Из-за нее останавливались сцены. Режиссер метал громы и молнии. В соседнем со сценой помещении дядя Гоша вколачивал дополнительные гвозди в трон, сломавшийся, как только король Дункан сел на него. Среди артистов назревала паника.

— Я не могу репетировать! — жаловалась в перерыве мама. — У меня не идет из головы это чертово платье! В чем я выйду завтра? В ночной рубашке?

— Душечка, — уговаривал ее Дружинин, одетый в костюм воина, — надо будет, пойдете в ночной рубашке. Пойдете и, как миленькая, будете играть. А кто явится с претензиями, скажем — так задумано.

И мама не могла удержаться от улыбки. Дружинин всегда умел разрядить обстановку.

К концу репетиции приехал Саша и сказал, что Ира Беллин поклялась всеми святыми — платье будет готово завтра к трем.

— Без примерки, без прохода… — ворчала мама.

Расстроенные, поехали домой. Там тоже все валилось из рук. Мама без толку ходила по комнатам, бросилась ничком на кровать и даже ужинать не захотела.

На следующий день Саша привез платье. Не распаковывая картонки, мы поехали в театр. На великое наше счастье, с нами увязался Фима. Ему было по дороге куда-то по своим делам до начала спектакля.

Не доезжая полквартала, Саша высадил нас в тихом переулке, а сам развернулся и, фырча мотором, умчался в типографию за программами. Мы отправились дальше пешком. Впереди мама с картонкой, я следом за нею, за нами Фима.

— Куда вы летите, как на пожар?

И только ему оставалось сделать несколько шагов, чтобы свернуть к метро, как вдруг — о, ужас! — из подворотни выскочила и перебежала нам дорогу черная, как ночь, кошка.

— Все! — вскричала мама и встала, как вкопанная, уронив картонку. — Вот теперь все! Как хотите, а дальше я не пойду.

Ровно секунда потребовалась Фиме, чтобы оценить ситуацию. Изловчившись, цапнул он кошку, усевшуюся тут же под деревом, за хвост и протащил задом наперед до подворотни, сняв тем самым колдовское воздействие, приписываемое этим ни в чем не повинным животным. Не разгибаясь, не отпуская орущее существо, он сделал маме приглашающий жест:

— Прошу вас, мадам!

Опасливо подобрав картонку, мама во весь дух помчалась в сторону театра. Я за нею. А Фима, прижимая оскорбленную в лучших чувствах кошку к толстому животу, посасывал оцарапанный палец, смеялся и кричал:

— Ни пуха, ни пера! Встретимся после спектакля!

Я обернулась на бегу. Какой-то француз удивленно таращился на Фиму и крутил пальцем возле виска.

В тесной маминой уборной, да и во всем театре было тихо. Часы только-только пробили три с половиной. Мы отдышались, потом развернули злосчастное платье, и мама надела его.

— По-моему, широко, — поворачивалась она перед зеркалом. — Да, широко!

Я сказала:

— Надо ушить по бокам, ничего, не видно будет.

Проверили, наметили, я схватила иголку с ниткой и стала шить прямо на ней. Мама стояла перед зеркалом, разведя руки и зажав губами обрывок нитки. Тоже одна из примет.

— Хорошо, — сказала мама, когда процедура закончилась, — по-моему, хорошо, а?

Она стояла статная, устремленная ввысь, в сказочном платье с высоким подрезом и небольшим шлейфом.

В коридоре послышались голоса, в уборную заглянул Карабанов.

— Готовы, Надежда Дмитриевна?

Он пришел гримировать и причесывать ее.

Длинные мамины косы распустили. Затем волосы были собраны на макушке, ловкими движениями перевиты в две толстые пряди, сложены и закреплены узлом. Мама подавала шпильки, Борис Николаевич все время спрашивал, не тянет ли, удобно ли ей поворачивать голову.