Чтение онлайн

Тетя Ляля опомнилась, потерла висок.

— Ну тебя к шутам, Фима. Вечно ты со своими парадоксами.

— Вот такой уж я, — уселся за стол Фима, — парадоксальный человек. Кстати, а где компот? Вы же обещали компот.

Знали мы и другого Фиму. Заботливого, всегда готового прийти на помощь. Или вдруг притащит в дом букет дорогих цветов.

— Фима! Да разве же можно так транжириться! Зачем столько?

— Для красоты и поддержания духа.

Иногда он подолгу говорил с мамой. О чем-то они шептались, уединившись в углу столовой. Мама все пыталась беспристрастно разобраться в причинах постигшей нас катастрофы. Зачем-то ей это было нужно. Искала истину, копалась в «грехах отцов», рылась в книгах. Фима ей помогал. При всем его уме и ему многое было неясно. Они отбирали друг у друга толстые тома, быстро-быстро листали, читали отрывки вслух. Потом мама закрывала книгу, задумчиво говорила:

— Он знал. Он все это предвидел. Федор-то Михайлович.

Уставив взор в пол, Фима шевелил толстыми пальцами:

— Грустно. Печальная история, господа.

И мне было грустно в тот день, в маленьком кафе, за порцией прекрасного клубничного мороженого. Зачем они поссорились с тетей Лялей!

Через несколько месяцев Фима вернулся к законной жене, и мы навсегда потеряли его из виду.

Молочная лавка. — Мой клошар. — Непонятное. — Дядина невеста. — Новая работа

Получив carte d’identite, я бросилась искать место. Безработица только-только начиналась, но уже видна была ее глумливая рожа. Куда ни сунься — ничего. Нуль. Для манекенщицы рост не подошел, пяти сантиметров не хватило. Там — отказ, там: «Подождите, мы вас известим», — а это все равно что отказ. И только в одном месте мне повезло.

По объявлению требовалась ученица в молочную лавку. На месте выяснилось — никакая не ученица, а просто девочка на побегушках. Хозяин, пожилой, обстоятельный дядя, показал каморку на задах магазина и сказал, что я должна буду жить здесь, чтобы поспеть в пять утра разнести молоко клиентам. Потом я должна буду мыть полы в лавке, а все остальное время драить бутылки, бидоны, банки.

Он объяснял и показывал, а я смотрела и крепилась изо всех сил, чтобы не расплакаться. Где ты, где ты, моя беленькая Снегурочка в пушистых варежках, в шапочке со стеклярусом? Где все? Где моя восторженная мама? Почему в том страшном, последнем разговоре с Сашей не заступилась, не отстояла, не заставила его платить за учение? Почему за те летние месяцы, пока я была в лагере, она так потускнела, отчего под глазами ее появились водянистые желтенькие отеки?

Хозяин внимательно посмотрел на меня и стал все объяснять заново. Видно, я показалась ему страшно бестолковой. Я сделала внимательное лицо.

— Да, да, мсье, я все прекрасно поняла.

Словно во сне я дала согласие работать в молочной лавке. Пришла в отель «Гортензия», стала собирать вещи. Мама металась по комнате, уговаривала, умоляла не уходить из дому. Я просто ненавидела ее тогда. Я должна была доставить себе хоть это удовольствие: «Вы хотели? Вы довольны? Вот вам моя карьера! Нате!»

Мама побежала следом за мной в лавку, но вытащить оттуда не смогла. Вид симпатичного и рассудительного хозяина успокоил ее. Он пообещал сделать из меня со временем вторую продавщицу, если я проявлю достаточное усердие. Мама ушла, глотая слезы.

О черных лестницах Парижа можно слагать оды и сочинять романы в духе Виктора Гюго. Эти лестницы, жутковатые и темные, с железными перилами, гулко отдают каждый шаг всему пролету. В многоэтажных домах на черных лестницах имеются лифты — узкие кабинки с решетками до половины.

Как не похожи эти кошачьи лазы на широкие парадные входы с зеркалами и полированным деревом! Черные лестницы — такая же непременная принадлежность всякого «приличного» дома, как и недремлющий цербер — консьержка.

Обычно она живет в комнатенке, расположенной в холле «чистого» входа. Дверь, ведущая к ней, всегда приоткрыта, верхняя ее часть застеклена. Уж она-то, консьержка, не пропустит разносчика, посыльного или рабочего. Обязательно встретит и завернет на черную лестницу.

Ранним утром, когда Великий город сладко спит, на задворках возле черного хода, возле традиционных «пубель» — железных жбанов для мусора, можно встретить самых страшных людей Парижа. Они вооружены специальными инструментами — мешком и палкой с железным крюком на конце. С помощью крюка эти люди роются в мусоре в надежде найти что-нибудь ценное. И находят. Все, что угодно. От случайно выброшенной серебряной ложки до умерщвленного младенца.

В начале своей карьеры я панически их боялась, лохматых, дурно пахнущих, в заскорузлой, потерявшей цвет одежде. Схоронившись за углом, ставила на тротуар, стараясь не звякнуть, бидоны, настороженно выглядывала, ждала, пока они не кончат потрошить пубельку и не перейдут в соседний двор.

Позже я поняла — эти несчастные люди сами всего боятся. Шороха, консьержки, мусорщиков, приезжающих чуть позже на грузовиках, ажанов. Проходя мимо, я встречалась с их взглядами. Из человеческих чувств в их глазах осталось одно — страх.

Спустя некоторое время они стали узнавать меня и даже здороваться. Осмелели, стоило мне один раз ответить на робкое приветствие.

Познакомилась я и с одним клошаром. Ну, как познакомилась! Просто он частенько попадался на моем пути. Привык, стал говорить комплименты, галантно относя руку в сторону.

— Мадмуазель, вы прелестны сегодня, как отблеск зари, которая разгорается над этим драконом.

Под «драконом» он, конечно, подразумевал Париж.

Клошар — не нищий. Клошар — это философия, это протест. Клошар не просит милостыню, он требует. Попробуй не дать — ого! Вослед презренному скряге полетит стрела, смоченная ядом и желчью. Лысый Фима однажды пренебрег требованием клошара и получил в спину при всем честном народе:

— Espece de bille de billard! [12]

Клошар ценит остроумие в других. Было это незадолго до войны. Шла я по улице с одним человеком. Мой спутник был одет в приличный костюм, бежевый плащ сидел на нем превосходно. Нам повстречался клошар. Ни слова не говоря, клошар достал из грудного кармана пособие по безработице — «шомаж» — ткнул им в грудь моего знакомого, мол, видишь, бездельник, я безработный, поэтому ты должен немедленно помочь ближнему. Тот молча полез в карман и вытащил… такое же пособие по безработице. Минут пять они хлопали друг друга по плечам и ржали, а потом разошлись страшно довольные.

У моего клошара была козлиная бородка, пенсне и живописный пиджак с залатанными локтями. Брюки его не поддавались описанию. Он специально приходил так рано, чтобы полюбоваться на несчастных. Становился в позу и читал им мораль:

— Посмотрите на этих презренных скотов! — громко начинал он и призывал в свидетели меня, розовое небо и спящий Париж. — Смотрите все! Нет, чтобы честным трудом зарабатывать хлеб свой! Они роются в отбросах в надежде отыскать клад! Жалкие людишки! Трусы! Изгои!