Чтение онлайн

Выдворения за пределы Франции происходили, но совершенно по другому поводу. Въехавших нелегально, скандалистов или просто опустившихся людей судили, приговаривали к высылке, отвозили на границу, скажем Бельгии или Германии, и говорили: «Беги!»

Под дулами наставленных револьверов человек бежал. Бежал на виду пограничной службы с другой стороны. Там его благополучно арестовывали за нелегальный переход границы. Сажали в тюрьму, судили, приговаривали к высылке во Францию. Процедура повторялась, человек-мячик летел в обратную сторону. Во Франции его немедленно арестовывали за нелегальный переход границы, судили, сажали на более долгий срок, а потом приговаривали к высылке. Несчастные сходили с ума, стрелялись…

Остальные старались вести себя смирно, послушно. Я с детства привыкла слышать: «Что вы, так нельзя! Могут быть неприятности!»

Чтобы не спятить от тупой монотонной жизни, мы сбивались в молодежные организации, в них обретали крепкую дружбу, а когда повзрослели — любовь. Многие потом переженились и потащили эмигрантскую лямку уже вдвоем. Наши дети стали последней разновидностью русских во Франции. Их признали. Сразу при рождении им выдавалась декларация о натурализации. Франция невольно забирала у России наших детей.

И уже не было никакой надежды остаться им русскими, сохранить обычаи и язык. А родители-апатриды так и тряслись всю жизнь от страха потерять работу, их засасывал примитивный быт. Все забывалось. Романтические мечты, возвышенные мысли о необходимости сохранения русской культуры. Все глубже погружались мы в обывательское болото. Из него нет возврата. Мы отпускали своих детей в свободное плавание по волнам новой отчизны. Да пусть же хоть им повезет!

Варварское, первобытное небрежение допустила к собственным детям великая эмигрантская распря. Даже нас, уже почти равнодушных к русской идее, вожди умудрялись стравливать. И не искать бы им способов, как больней уязвить друг друга, — объединиться бы перед лицом очевидной ассимиляции и утраты лучших русских традиций. Всем объединиться! Я не говорю об отдельных жертвователях на алтарь русской культуры. Они были. Но их было слишком мало.

В начале тридцатых годов, едва повзрослев, мы были вышвырнуты в жизнь на улицы великого и славного Парижа. Бог с ним, с образованием, кое-кому его все же удалось получить, но основная масса… Мы даже ремеслом пресловутым не смогли овладеть. Все мы самоучки, жившие по принципу — спасайся, кто может.

Всем лучшим, что есть в душе моей, всем крохотным образованием моим я обязана созданному американцами Союзу христианской молодежи и ее русским подвижникам.

Мы обрели здоровье, научились разбираться в вопросах чести, воспитывали волю и закалились в субсидируемых англичанами скаутских отрядах.

В 1930 году, разочарованная в жизни, неприкаянная, я впала в полное безразличие. Равнодушно проходила мимо Триумфальной арки, без всяких там патриотических чувств глядела на знаменитый барельеф с Марианной, и величественный собор Нотр-Дам был всего лишь ориентиром на моем пути. Оставалось влюбиться и выйти замуж.

Я влюбилась и вышла замуж.

Первая любовь. — Интриги. — Колониальная выставка. — Лето. — Похищение Кутепова. — Свадьба

Герой-избавитель явился как нельзя вовремя. Борис Валерьянович Тверской! Темная волнистая шевелюра, пронзительный взгляд, мужественная ямка на подбородке, косая сажень в плечах и мягкая зовущая улыбка. Тверской шоферил на тяжелых грузовиках, а знакомство было простым и естественным. Брат Валентины Валерьяновны, он вошел в нашу семью.

На дядюшкиной свадьбе я на него особого внимания не обратила. Ну, брат, ну, хорош собой. Но на Новый год его пригласила тетя Ляля, с того и началось. Любовь обрушилась, как грозовой ливень.

Их было двое детей в семье. Валентина Валерьяновна старшая, а младшенький, общий баловень и проказник, Боря, Боренька, ненаглядный ангелок. Отец — штабной офицер в высоком чине, мать — обыкновенная русская барыня.

Валентина училась в гимназии, в институте благородных девиц. Борю, как подрос, отдали в Кадетский корпус. Революция разметала всех в разные стороны. К тому времени Валентина Валерьяновна была уже замужем. Муж увез ее в Турцию.

Родители тоже собирались бежать за границу, но почему-то замешкались и остались в России. Боря оказался потерянным для всех сразу. Вместе с мальчиками-кадетами его вывезли по приказу командования в Болгарию.

Много лет разыскивала брата Валентина Валерьяновна. Хлопотала, писала запросы, расспрашивала знакомых. Нашла, наконец. В двадцать седьмом году она выписала его в Париж, а еще через год брат и сестра каким-то образом получили известие из России, что родители их один за другим умерли.

На Рождество меня усадили по правую руку от Бориса Валерьяновича. Он стал шутливо ухаживать за мной. Подал салфетку, помог разложить на тарелке закуску. И все кругом поглядывали на это галантное ухаживание как на представление. Да и в голову никому не могло прийти, чтобы взрослый красавец-мужчина двадцати семи лет обратил серьезное внимание на маленькую девочку, Наташку-букашку. Кто ж знал, что именно такие послушные букашки как раз в его вкусе. Кроткие, благодарные глаза и было как раз то, о чем он мечтал. Он много лет приглядывал будущую жену, безропотную и покорную, со всем заранее согласную.

С веселым изумлением повелительно глянул он в мои зрачки — сердце отозвалось, глухо тукнуло, пробудившаяся кровь горячо разлилась по венам. Он!

Бедный Толик! Напрасно кружил он меня в вальсах на монпарнасских вечеринках, он мгновенно выветрился из головы.

На прощание, как стали расходиться, Борис Валерьянович бережно поцеловал мою руку. Руку поцеловал! Как взрослой!

Не помню, как дожила до Нового года. Носилась по Парижу со своими картонками, словно бес вселился, румяная, пальто нараспашку. Почему-то молодые люди на улицах стали оборачиваться вслед, при входе в метро уступать дорогу.

На Новый год мы снова сидели рядом. Татка вдруг надулась. Не ей оказали предпочтение.

— Какая ты глупая! — сказала я ей при случае, — маленькая еще. А на взрослых заглядываешься. Мне твой Борис Валерьянович ни вот настолечко не нужен, — и показала кончик ногтя.

— Ой, ой! — сделала гримасу вредная Татка. — Да ты влюблена в него по уши. Глянь на себя в зеркало.

Я украдкой глянула и увидела красной приливной волной захлестнутое лицо свое.

— Вот уж кому он не нужен, так это мне! — кружила колоколом новое платье Марина. — Терпеть не могу красавчиков, — и вдруг приблизила ко мне серьезные глаза, — а ты, детка, имей в виду, такие красавчики рано или поздно оказываются бабниками.

Татка захихикала, Марина отскочила и снова стала кружиться по комнате. Я смотрела на них с гордым презрением. Много они понимают!

Марина первая заметила, что в нашу сторону идет Тверской. Схватила Татку за руку, они побежали к гостям и едва не сбили с ног Бориса Валерьяновича в узком коридоре.

— Легче на поворотах! — весело закричал он им вслед.

Вошел в комнату и стал со мной говорить. Усаженная в единственное кресло, я ему, не помня себя, отвечала.

Свечи на елке догорели — ничего не произошло. Стало буднично, тускло, раздражающе мелко. Невыносимо было сидеть за столом с Сашей и слышать, как он шумно ест. Мама слишком громко сбрасывала вытираемые ножи и вилки в ящик буфета. Говорили о каких-то трех фунтах муки, об отправленных в чистку Сашиных штанах. Всю эту жизненную труху хотелось перебить долгим надрывным криком — аааааа! И нельзя было. Давила в глубине души крик, он превращался, задавленный, в злобу.