Чтение онлайн

Двенадцатого сентября, вся в белом, в пышной прозрачной фате, в венке из флердоранжа, в длинном и строгом платье со стоячим воротником, я встала рядом с Борисом Тверским, а над нашими головами друзья и родня, попарно чередуясь, взметнули золотые венцы.

От счастья ли, от ладана, от аромата сгорающего воска, все плыло перед глазами. Смутно виделся истово служивший батюшка, тихой волной наплывало торжественное церковное пение. И на всю церковь навзрыд плакали Фатима и моя мама.

Когда венчание кончилось, я обиженно сказала им:

— Вы так плакали, будто не замуж меня выдавали, а хоронили.

Фатя прижалась ко мне мокрым лицом.

— А мы тебя и хоронили.

Мама ничего не сказала. Поцеловала и ушла в сторону, чтобы дать возможность остальным поздравлять новобрачную и исполненного достоинства ее молодого супруга.

Приятные хлопоты. — Первые огорчения. — Офелия. — Ревнивец. Снова отель. — Ищу работу

Мы поселились на Порт Сен Клу неподалеку от наших, только по другую сторону от Бианкура, уже в Париже. Наша маленькая квартирка была очаровательна. Комната, кухня, в кухне газ и еще отдельная ванная. Через два дня после свадьбы муж укатил в дальнюю поездку, жена осталась одна вить гнездо.

Накануне мы расставили подаренную тетей Лялей мебель. Остатки былой роскоши. Оставшись одна, я продолжала возиться, перетирать безделушки, расставлять книги, стелить скатерки, салфетки, штопать старенькое бабушкино покрывало, так и путешествующее со мной с Вилла Сомейе. Из свадебной фаты, подумала-подумала, сделала роскошную занавеску. Бабушка пришла смотреть, как я устроилась, и была этим страшно шокирована.

Денег на благоустройство Боря оставил в избытке. Я бегала по окрестным лавкам и магазинам, покупала кастрюльки, мельницу для кофе и чудесный в голубых цветочках кофейник. Тарелки, чашки, ложки-вилки тоже купила.

Я была счастлива и горда. Как же — замужняя дама! Только продавцы в лавках никак не хотели замечать обручального кольца на пальце замужней дамы и величали по-прежнему — мадмуазель.

Боря остался доволен рвением молодой жены. С аппетитом ел приготовленную по кулинарной книге стряпню. А я диву давалась: откуда что берется? Недавно, месяц назад, волновалась: ах, ах, ничего не умею! А тут тебе разносолы, все вымыто, вычищено, все блестит.

Месяц проходит — стираю, стряпаю. Другой проходит — стряпаю, стираю. Третий на исходе. И это все?

— Боренька, — сказала я суженому через полгода, — а не пойти ли мне куда-нибудь поработать?

— Глупости, — ответил он, — жена должна сидеть дома. Я что, недостаточно зарабатываю?

Нет, зарабатывал он неплохо. Но сколько можно сидеть сиднем даже в самой разуютной на свете квартире!

Девочек моих он, честно говоря, разогнал. На первых порах они приходили в гости, приносили маленькие подарки на новоселье, я угощала их чаем с пирогами. Мы привычно болтали про свое, а Боря сидел надутый, снисходительный и ленивый, как задремавший кот.

Девочки уходили, торопливо одевались в прихожей, переговаривались шепотом. Недопитый чай остывал на столе. А я, чувствуя почему-то непонятную вину, ходила как побитая собака.

— И чего шляются? — ворчал Боря, ни к кому не обращаясь.

Дольше всех не забывали меня Кузнечик и Маша. Потом и они пропали. Ходить на Монпарнас я не могла, все вечера я должна была отдавать усталому мужу. А он и впрямь уставал. Я жалела его, развлекала, как могла, рассказывала всякие смешные истории. Он слушал и не слушал или перебивал совершенно не относящимися к сути дела вопросами.

— Тебе не кажется, что этот абажур висит криво?

Лез на стол поправлять абажур, а у меня слова замирали на губах, язык переставал ворочаться.

Новости из внешнего мира доносились редко. Стороной узнала: Нина ждет ребенка, Фатима замуж еще не вышла, отец по-прежнему не разрешает. Маша бросила Монпарнас и затесалась в какую-то политическую организацию. С уходом Маши кружок «Радость» распался.

К маме ходила не часто, к тетке и вовсе не шла. Обижаться на тетю Лялю давно перестала, но она задарила нас выше всякой меры излишками мебели, и непонятно было, как и чем отплатить за щедрость. В прежние времена такое и в голову бы не пришло: подарила — спасибо. Меняться, что ли, я стала?

После полудня уже совершенно нечего было делать. А Боря все баловал меня и нежил и придумывал ласковые имена. Как обещал до свадьбы пылинки сдувать, так и сдувал. А как пугался, если случалось мне приболеть! Требовал, чтобы я немедленно легла в кровать, укутывал до подбородка, заваривал чай с малиной, разворачивал от бумажек конфеты и чуть ли не в рот совал. Бежал к телефону звонить в гараж напарнику, а когда тот пытался узнать, почему Боря спрашивает разрешения пропустить день, испуганно шептал:

— Наташа заболела!

Я смеялась:

— Боря, да ведь это самый обыкновенный насморк, а ты возишься, как с малым дитем.

— Ты и есть дите. Куколка моя, лапушка моя.

С грустью думала: «Да какая же я куколка!»

Однажды предложила:

— Давай заведем ребенка.

Несколько дней он обдумывал важную проблему, наконец, объявил:

— Я посоветовался с доктором, он считает, что тебе рано становиться мамой. Мы вернемся к этому вопросу через два года.

Спорить я не осмелилась. Боря сказал — отрезано.

Мы были красивой парой. Это даже мама признавала. Приятно было идти с ним по улице. К его широкому шагу я скоро приноровилась. Лестно было находиться рядом с таким взрослым, видным, умудренным жизненным опытом мужчиной.

И работяга он был самоотверженный. Разве не он избавил меня от унизительной беготни по клиенткам! Разве не он дотошно рассчитал наш бюджет, и нам хватало не только на еду. Мы и впрок умудрялись откладывать, и в маленьких удовольствиях себе не отказывали, и к концу первого года были прилично одеты.

Огорчала его откровенная нелюбовь к книгам, ко всему, как он говорил, шибко заумному. Если я начинала читать стихи — зевал. Над привычкой вести дневник откровенно издевался. Я запрятала тетради в комод под белье и доставала, когда он уезжал надолго. По его убеждению, в этой жизни следовало делать только то, что полезно. Вот научиться бегло читать по-французски — это полезно. Тут он со мной полностью согласился. Сразу, как я обратила внимание на отсутствие беглости в его чтении, он взял за правило читать вслух, но не хорошие книги, как я предлагала, а газету. После ужина располагался под абажуром, разворачивал Пари-мач и читал от корки до корки. Я в это время должна была все бросить и внимательно слушать описания футбольных состязаний.