Чтение онлайн

— В кого влюбилась? — строго допрашивала Татка. — Пока не скажешь, никуда не пущу.

Я стала думать, кого бы ей назвать, лишь бы она от меня отстала.

— В Сергея Уланова.

— В Уланова?! — глаза Таткины широко раскрылись, она откинулась на шезлонге и стала смотреть на меня, как на отпетую, — ты с ума сошла!

— Почему? — сразу заинтересовалась я, — недурен собой, неглуп, многим нравится.

— Во-первых! — загнула палец и затрясла рукой Татка, — он — пьяница!

— С чего ты взяла?

— Да я собственными глазами видела, как они, буквально вчера, надирались. Целая команда. Твой Уланов, Панкрат, Марк, Павлов.

Я решила ее подразнить.

— Подумаешь, выпили ребята! Что в том плохого?

— Хорошо. Допустим. Главное не в этом. У него же ни гроша за душой! Богема! Не смей даже думать! Уезжай, ради всего святого, в Париж, я разрешаю.

Именно с этой минуты я стала думать о Сергее Уланове. Я уже знала: он хронический безработный. «Деятельность» в младоросской столовой никаких доходов не приносит, а плата за работу в лагере и вовсе символическая.

Еще я знала, что ему двадцать восемь лет, что человек он остроумный, веселый. Вечно они с Марком Осоргиным кого-нибудь разыгрывают, а потом весь лагерь покатывается со смеху. И еще… Татка сказала правду. Он пил много вина.

Но ведь все пили! В кухонной палатке на табуретке постоянно стояло ведро с вином и опущенным в него черпаком. Подходи и пей. Впрочем, допьяна, кроме черноглазого Дениски Давыдова, никто не надирался. Он один гусарил и сваливал свое гусарство на наследственность, на предков, на какую-то бабушку-цыганку. Ребята выговаривали ему, а он в пьяной настойчивости уверял:

— Я обречен стать алкоголиком!

Впрочем, эта блажь у него скоро прошла, никаким алкоголиком он не сделался.

Я не осуждала ребят за чрезмерные возлияния. Если бы мой организм принимал спиртное, я бы тоже пила. Наступающую эру легкомыслия надо же было чем-то подогревать.

Сергей Уланов был среднего роста, худощав, ловок. Черты лица тонкие, нос прямой, иронически сложенные губы и светлые глаза со смешинкой. Волосы с высокого лба зачесывал назад, и во всем облике его чувствовалась порода и сдержанная интеллигентность. Речь его была безукоризненна и точна. Зато с французским языком дела обстояли плохо. Он говорил с акцентом и только в случае крайней необходимости. Думать по-французски он не мог, каждую фразу переводил с русского. Это чувствовалось. Я сделала вывод: в Париже он недавно.

Накануне отъезда он попался мне на узенькой тропинке среди сосен.

— Я слышал, вы уезжаете? Почему? Кто-нибудь обидел?

Я сказала правду. Про тоскливый и надоевший дождь, про страх перед океаном. Он понял и не стал отговаривать.

— Если попадете на юг, напишите оттуда письмо, — сказал, лишь бы что-то сказать, и на том мы расстались.

На другой день я уехала в Париж. Мама удивилась неожиданному возвращению, отругала за безрассудное плавание.

— Непомерная человеческая гордыня! — насмешливо констатировала она. — Кому ты хочешь доказать, будто и стихии тебе подвластны?

— Никому я ничего не доказываю, — слегка обиделась я. — Просто плаваю в свое удовольствие.

— Как бы я хотела, — вздохнула мама, — чтобы ты доставляла себе удовольствия менее рискованными способами.

Я дала слово впредь быть осмотрительной.

Искать работу летом было совершенно бессмысленно. Я не знала, куда себя деть. На всякий случай позвонила Любаше и неожиданно получила роскошное предложение. Римма Сергеевна, та самая, что когда-то вместе с белобрысой Антониной Ивановной загоняла нас в церковь, устроила молодежный лагерь. Она взяла на себя организацию и снабжение. Лагерь давно открылся, но вдогонку ехала еще одна небольшая группа из восьми человек по недорогому коллективному билету. Не хватало как раз восьмого. Коллективный билет — это бессонная ночь в тесном купе, но что такое одна бессонная ночь в наши годы!

15 июля 1935 года я записала в своем дневнике:

«Сегодня ездила в Большие магазины купить кое-что для лета. У мамы умерла канарейка, кенарь загрустил, пришлось после магазинов побывать на Кэ, раздобыть для него новую подружку.

Я люблю Большие магазины, особенно Галери Лафайет и Прентан. Это целый город. В семиэтажных лабиринтах можно запросто заблудиться, можно купить все, что угодно, от иголки до рояля. В Больших магазинах я чувствую себя уверенно, избегала их вдоль и поперек, когда работала курсьеркой у Одинцовой.

Сделала покупки, поехала на Кэ за канарейкой. Спустилась в метро, в последнюю минуту скользнула в автоматическую дверь. Она медленно и неумолимо закрывается, лишь только поезд влетает на станцию. Еле втиснулась в вагон. Меня зажали — ни повернуться, ни шелохнуться. А поезд мчит по туннелю, отсчитывает станции, километры. Черные на желтом буквы — дюбо-дюбон-дюбоне — привычно бегут навстречу. Отвлекаюсь, мечтаю, хожу в придуманном мире, где на узкой тропе среди сосен то и дело попадается некто, похожий на Сергея Уланова.

На Кэ вдоль Сены иду медленно. Куда торопиться? День не жаркий, чуть затуманенный. Справа вдоль Сены лотки букинистов. На другой стороне — дома. В нижних этажах — магазины с птицами, аквариумными рыбками, снастями для охоты и рыбной ловли.

Для начала подхожу к лоткам, листаю книги. Ничего интересного. Да я и не собираюсь ничего покупать. Чтобы найти что-нибудь стоящее, надо долго рыться в завалах. Старичок-хозяин в широкой полотняной шляпе не обращает на меня никакого внимания, дремлет, лишь иногда приоткрывает один глаз на прохожих.

Побродила среди лотков, так же неторопливо перешла улицу. В этой части Парижа не положено спешить.

Вот и магазин. Щебет, шелест крыльев. Желтые канарейки; голубые, зеленые, почти белые попугайчики; чижи, щеглы и сотни птичек, названий которых не знаю. У входа в большой клетке сидит изумрудно-зеленый попугай с красными крыльями. Смотрит неодобрительно круглым глазом и неожиданно изрекает:

— Tu est bete, ma fille! [36]

Низенький, круглолицый продавец смущенно улыбается:

— Не обижайтесь, мадмуазель, он всем так говорит, мужчинам тоже. И кто только его научил!

Потом он ловит для меня канарейку, бережно переворачивает птичку, дует ей в перышки на животе, сажает в коробочку. Я немного волнуюсь.

— А вы не ошиблись, мсье, это действительно канарейка, а не кенарь? Ведь они в одной клетке станут драться.

— О, мадмуазель, я же дул ей в перышки. И потом мне невыгодно ошибаться. Кенарь стоит дороже.

С улыбкой подает живую покупку. Пора ехать домой. Спускаюсь в метро, покупаю розовый билет первого класса. Билеты второго класса — зеленые. И вагоны тоже зеленые. Еду в красном вагоне, чтобы меня не затолкали с моей птахой. В первом классе свободно, но мы редко позволяем себе такую роскошь, метро приходится пользоваться каждый день».