Чтение онлайн

Никто не мог сообразить, что же на сей раз придумал их маг и волшебник. А Побежимов вынул из часов пружину.

— Сейчас… Сейчас… Минут десять поколдую – и сможем лететь.

Вскоре мотор заработал.

— По коням! — скомандовал механик.

А командир, закладывая в уши вату и застегивая меховой шлем, добавил:

— Испытываем новый вид авиации – будильниковый.

С пружиной от будильника они налетали в тот год больше двухсот часов. Отыскивали удобные для судов бухты у побережья Таймыра, обнаружили в заливе Миддендорфа неизвестные острова, доставили геологов и их грузы в Норильск.

Уже в Москве они узнали, что экипаж Леонида Михайловича Порцеля, прилетевший на втором гидроплане им на смену в Арктику, разбился на Новой Земле, в проливе Маточкин Шар. Летающая лодка развалилась при ударе о воду. Летчики Порцель, Дальфонс и штурман Ручьев погибли. Чудом уцелели и добрались до берега механик Чечин и Марк Иванович Шевелев, командовавший в тот год проводкой в Карском море.

Наставления по полетам в Арктике написаны кровью, говорят летчики. Откуда Порцелю было знать, что в проливе летать опасно, что там неожиданно налетает сокрушительный ветер – новоземельская бора? Об этом рассказали те, кто остался в живых.

Давняя это уже история. Десять лет прошло. Уже нет в живых прекрасного механика Григория Трофимовича Побежимова – еще в 1937 году вместе с Леваневским погиб при перелете через полюс в Америку.

С тех, первых в истории освоения Арктики полетов на ледовую разведку Матвей Ильич привык к ситуациям, не предусмотренным ни одним летным наставлением. Но попадать в такие переделки ему не приходилось. Да и кому приходилось сажать гидросамолет в штормовое море и двенадцать часов рулить среди волн?!

— Командир, — тронул его за плечо Камирный. — Правый мотор сдох.

— Да я уже чувствую – нас разворачивает.

В самолете все промокло насквозь. Удивительно, как моторы тянули под этим душем двенадцать часов! Но теперь… Теперь их развернет лагом к волне и начнется такая карусель, какая им и не снилась. Единственная надежда на механиков – может, починят мотор.

Болтанка усилилась. Всех уже мутит от качки. Хорошо, что он не видит страданий тех, кто сейчас в хвосте. Их уже тринадцать. Один не вынес качки. Тринадцать… А сколько останется, когда они доберутся до берега?.. Как та женщина, которую Камирный внес в самолет на руках? Вся седая, щеки ввалились, глаза потухли – старуха. И все-таки чувствовалось, что женщина молодая – ей, наверное, лет тридцать. Муж погиб при взрыве тральщика. А она вот пока жива. Рассказывала, как на пятый день ей казалось – совсем умирает, но повар потихоньку дал ей банку сгущенки. Еще по дороге из Архангельска повар, встретив ее на палубе или в кают-компании, пытался отпускать какие-то неуклюжие комплименты, но она его быстро отвадила; когда же оказались вместе в кунгасе, повар сделал вид, что с ней незнаком. Да он вообще ни с кем не разговаривал, держался стороной. Он успел прихватить с «Расковой» целый ящик всякой еды и припрятал его. Они сидели в носу с одним матросом и тайком, чтоб никто не видел, ели то сгущенку, то колбасу, то галеты. А все видели и, казалось, запах еды чувствовали. Один из моряков бросился на повара, начал его душить. Повар и матрос быстро его отшвырнули. Ни у кого не было сил, а у них были. Поэтому они первыми прыгнули на клипер-бот, когда села «Каталина», первыми улетели… Так вот этот повар, когда увидел, что она совсем плоха, почему-то ее пожалел и тайком сунул ей банку сгущенки. На несколько человек хватило.

— Командир, вроде мотор починили, — доложил Камирный. — Попробуй. Запускай.

Он протянул руку к рычагу и почувствовал, что рука уже плохо слушается. Все тело как-то затекло, обмякло. Уже 33 часа он за штурвалом. Но осталось совсем немного. Они уже подходят к проливу Малыгина.

Дотянут, теперь он знал – дотянут. И волны слабее стали. Ближе к дому – и ветер в спину. Вот если бы он был в спину там, посреди Карского моря…

И вдруг из-за горизонта выплыла маленькая темная точка. Им навстречу шел тральщик…

Стол завален старыми альбомами, пожелтевшими фотографиями. Матвей Козлов в 1937 году со Шмидтом и Папаниным на полюсе… Вот он стоит на палубе вместе со знаменитым капитаном Владимиром Ивановичем Ворониным… Матвей Ильич на Диксоне…

На спинке стула висит пиджак с тремя орденами Ленина.

На столе возвышается на подставке пластина. На ней рисунок: посреди бушующих волн качается кунгас с людьми, идет на снижение гидросамолет. На пластине надпись: «Моему второму отцу – летчику полярной авиации Козлову Матвею Ильичу, спасшему меня… Пусть этот небольшой сувенир напомнит о действительно героических буднях вашего славного экипажа в дни Великой Отечественной войны. С глубокой благодарностью и уважением к Вам А. Я. Булах, г. Изюм, 28 декабря 1965 г.»

— Вот все собираюсь стол разобрать, да времени не хватает, — жаловался Матвей Ильич.

Матвею Ильичу было за семьдесят, когда он отправился на дрейфующую станцию «Северный полюс-22». Руководил там полетами. Принимал огромные самолеты, на каких ему в Арктике летать не довелось. Большинство экипажей и до сих пор не знают, что разрешение на посадку на дрейфующий остров давал им тот самый знаменитый полярный летчик Матвей Ильич Козлов, который еще в тридцатые годы славился своими смелыми полетами.

Когда мы встретились, он старался больше рассказывать о том, что видел в Арктике недавно – об СП-22, о том, какой теперь аэродром на Диксоне, о том, что на дрейфующие станции садятся на колесах даже Ил-18. А мне хотелось, чтобы Матвей Ильич вспомнил какие-то подробности своих полетов. Последний раз он летал в Арктику в 1979 году.

— Ежели бы врачи не запретили, я бы еще летал и летал. Как скучно сейчас без Арктики!..

Так и не успел Матвей Ильич разобрать свои бумаги, подклеить в альбом фотографии.

Его фотографии увидел я через несколько лет в Музее Арктики и Антарктики. И снимок, сделанный в 1944 году, когда он спасал пассажиров «Марины Расковой», — тоже в музее.

…Полярный летчик Козлов сразу после посадки на Диксоне. Рядом покачивается на воде «Каталина». Матвей Ильич в кожаном пальто, в потертой ушанке. Невысокого роста, небогатырского телосложения.

14 марта настроение у Палыча испортилось. В этот день он впервые вылетел на Ан-2 в Ледовитый океан. Началась обычная работа, которой Илья Павлович Романов занимается каждую весну вот уже много лет, — съемка Ледовитого океана. «Аннушки» садятся туда, где еще никогда не бывали ученые, — на дрейфующие льды в десятки точек океана. Каждая посадка – риск. Кто может гарантировать, что льдина выдержит, что не расколется она под лыжами самолета? Надеяться можно только на удачу и на собственный опыт. Но в 1981 году помимо этой работы было у Романова еще одно задание: найти льдину для новой дрейфующей станции – «Северный полюс-25».

Вот как раз поэтому у Палыча и было отвратительное настроение. Он смотрел на льды, плывущие под крылом, и эти льды ввергали его в тоску. Это были не громадные заснеженные поля – ровные и гладкие, а торосы, ропаки, осколки ледяных полей, нескончаемые трещины. Здесь трудно найти ровное поле длиной хотя бы метров триста, пригодное для посадки «аннушки». В прошлом году здесь были поля – садись на них спокойно. А эта весна какая-то странная. В Арктике – «жара». Мороз всего 10–15 градусов. «Жара» эта может радовать только человека от Арктики далекого. Раз весной тепло – значит, нет погоды. Метет, облачность. Словом, не работа, а одна тоска. Нудно тянутся дни – все ждут погоду. Сколько дней пропало, пока отправились в первый полет.

Все как-то неудачно идет. То туманы, то сильные ветры. Да такие ветры, что на одной из льдин, куда еле-еле сели, палатку – чтоб не сорвало – пришлось привязывать к крыльям самолета. А вчера Палыч только спрыгнул на лед после посадки, как по пояс увяз в снегу – снег везде глубокий, мокрый.

— Палыч, ты поосторожней слезай, так все льдины переломаешь – некуда и сесть будет!

Это Шура Чирейкин все издевается над его весом. А сам Александр Вульфович с виду щупленький, роста маленького, но сколько лет они вместе работают, столько лет Палыч поражается: откуда столько силы в этом с виду хлипком человеке, откуда такая неутомимость.