Чтение онлайн

— Милорд, вы принимаете решения в состоянии сильного эмоционального возбуждения. Это будет иметь последствия.

— Да, — сказал я. — Особенно для тех, кто привык называть его ясность возбуждением только потому, что раньше ему было велено лежать тихо.

Геллар медленно поднялся.

— Я думаю, на сегодня все.

— Нет, — сказала я. — Не все.

Все посмотрели на меня.

Вот теперь да. Вот теперь можно было закончить правильно.

Я подошла к столику, собрала бумаги обратно в папку и повернулась к комнате.

— Чтобы не было лишних иллюзий, скажу вслух еще одну вещь. Я не уйду из этого дома. Не отойду от лечения. Не перестану задавать вопросы. И не позволю больше никому определять меня как цену, функцию, ошибку или удобную жену при чужой слабости. Если кому-то из вас было проще думать, что меня можно купить, пристыдить, отстранить или заболтать — отвыкайте прямо сейчас.

Я сделала маленькую паузу.

— И да. Если кто-то еще раз попытается говорить о моем происхождении как о причине моей молчаливой благодарности, я лично позабочусь о том, чтобы в этом доме запомнили: меня сюда привезли не для того, чтобы я сидела красиво. Меня сюда привезли очень зря.

Никто не ответил.

Потому что ответить было уже нечем.

Марвен проиграла не в тот момент, когда я вошла. И не тогда, когда выложила бумаги.

Она проиграла сейчас — когда поняла, что больше не может определить меня за других. Ни за дом. Ни за слуг. Ни за Рейнара.

Я закрыла папку.

— Ужин, полагаю, сегодня будет поздним, — сказала я почти светски.

И именно в этот момент Рейнар шагнул ко мне ближе. Не впереди. Не за спиной. Рядом.

Как всегда в самые опасные минуты.

Я не повернула головы, но ощутила это всем телом.

Он стоял так близко, что в другой ситуации это уже было бы почти откровением. А здесь — просто последним гвоздем в крышку их старой уверенности.

Потому что теперь мы были не по разные стороны правды.

Мы уже стояли в ней вдвоем.

— Миледи права, — сказал он тихо, и от этого тихого тона по комнате снова прошел холод. — Тишина в этом доме закончилась.

Вот так.

Коротко. Без пафоса. Без великой клятвы.

Но после этой фразы даже дальние родственницы поняли главное: назад уже не будет.

Я собрала бумаги, подняла подбородок и пошла к двери.

Никто не попытался остановить.

Никто не осмелился назвать это истерикой.

Никто не рискнул заговорить о моем месте.

Потому что теперь его пришлось бы сначала отобрать.

А для этого им уже не хватало ни законных слов, ни семейных тонов, ни лекарских заключений.

Только грязи.

А в грязи, как я уже успела показать, я работаю не хуже них.

После большой гостиной дом не притих. Он сжался.

Вот это, пожалуй, и есть самый точный признак настоящего перелома: когда люди еще продолжают ходить, подавать чай, зажигать лампы, открывать двери и раскладывать салфетки, но само пространство уже ведет себя так, будто знает — старый порядок не умер, но впервые понял, что смертен.

Мы с Рейнаром вернулись в восточное крыло без единого слова.

Не потому, что было нечего сказать.

Наоборот.

Слишком многое уже висело между нами: шкатулки, письма, Ардейры, моя купленная тишина, его поздняя ясность, моя слишком личная злость и тот факт, что теперь весь дом видел нас рядом не как пациента и жену по необходимости, а как проблему, у которой внезапно появилось две головы и один общий ударный характер.

Когда дверь спальни закрылась, я положила папку с бумагами на стол и только тогда позволила себе выдохнуть. Внутри все еще ходила тонкая дрожь — не от страха, а от избытка точности. Иногда, когда слишком долго держишь удар собранно, тело потом все равно забирает свое. Пусть хотя бы за закрытой дверью.

— Сядьте, — сказал Рейнар.

Я обернулась.

Он стоял у камина, бледнее обычного, плечи чуть напряжены, взгляд темный и усталый. Большая гостиная далась ему дороже, чем он хотел показать, и я это видела. Но еще я видела другое: сегодня он был не просто на моей стороне. Сегодня он выбрал эту сторону вслух. И именно это делало нас обоих теперь куда более удобными мишенями.

— Сама знаю, когда мне садиться, — ответила я по привычке.

— Знаю. И все равно сядьте.

Я почти усмехнулась.

Почти.

Потому что его тон не был приказом. Не был даже привычной мужской попыткой взять управление в руки. Это было что-то хуже — тихая забота человека, который уже слишком хорошо понимает, сколько именно ударов ты сегодня проглотила на прямой спине.

Очень неудобное для меня состояние.

Я села.

Он подошел ближе. Не быстро. И не так близко, чтобы все сразу испортить. Просто встал напротив и несколько секунд смотрел молча.

— Вы дрожите, — сказал он.

— Ерунда.

— Нет.

— Прекрасно. Значит, не только вы сегодня живой.

Угол его рта едва заметно дрогнул.

— Вы невозможная женщина.

— Вы уже говорили.

— А вы до сих пор не исправились.

— Боюсь, поздно.

Он опустился в кресло напротив. Медленно. Я видела, как отдается движение в бок, как на секунду темнеет его взгляд, но теперь он уже даже не пытался прятать это от меня полностью. Странная форма доверия. Почти медицинская. Почти личная. И именно это почти было самой опасной частью.

Некоторое время мы молчали.

Не тяжело.

Просто слишком плотно.

Потом Рейнар сказал:

— Сегодня вы сделали то, чего не делал никто в этом доме уже очень давно.

— Перестала улыбаться им в лицо?

— Нет. Вышли к ним как человек, которого больше нельзя определить за спиной.

Я опустила взгляд на брошь с гербом Валтера, все еще приколотую к платью.

— Они сами до этого довели.

— Да.

Пауза.

— И именно поэтому теперь будут бить сильнее.

Вот оно.

Наконец.

Та мысль, которая ходила между нами с самого возвращения, но никак не хотела получать голос.

Я подняла голову.

— Знаю.

— Нет, — сказал он тихо. — Пока еще не до конца.

Он встал снова. Подошел к окну. Провел пальцами по тяжелой портьере, будто проверял, насколько плотно дом умеет прятать собственные ночи.

— До сегодняшнего дня вы были для них проблемой. Шумной, неудобной, опасной, но все еще отдельной. Вас можно было дискредитировать, запугать, купить, объявить самозванкой, истеричкой, женщиной с дурной привязанностью к больному хозяину. Теперь все изменилось.