Чтение онлайн

Следовало признать, с начала службы отца я вспоминал не раз. Однако и своей нити все же не терял. Пожалуй, я был единственным придурком в части, который, пройдя через какую-нибудь ситуацию, напрочь лишенную романтики, типа шкрябания деревянных полов куском стекла с последующим натиранием мастикой, или наряда по столовой, в замызганной «бэушной» хэбэшке, воняющей черт знает чем, потом радовался приобретенному опыту. Серега спросил меня: «Может, ты мазохист? Тебе доставляет удовольствие оказаться в стремном положении?» — «Главное, не дать себя поставить в такое положение, после которого женщина надолго остается в положении», — отшутился я. Возможно, это был самый дурной каламбур в моей жизни, не знаю. Лишенный амбиций оратора, я направлял все свое честолюбие лишь в область изобразительного искусства. При Сереге однажды уже успел проявить себя — когда отдыхали у Ромы в лазарете с солнечными ожогами. Попросив у доктора лист бумаги и карандаш, изобразил сержанта Шляхова, тогда еще вполне себе живого. Шляхов отличался шикарной улыбкой: вывернутые наизнанку губы, блестящая металлическая фикса, придавали его лицу выражение, будто сержант подглядывает в женской бане. С таким выражением я его и нарисовал, вложив в руки младшего командира на портрете некий листок. Подписал: «Сержант Шляхов рассматривает порнографический снимок». Слова «порнографический снимок» мне не понравились — слишком прямолинейно. Ластика не было, зачеркнул эти слова и поверх вывел: «Портрет Ломоносова». Немного поразмыслив, зачеркнул и Ломоносова. «Фотографию Анджелы Дэвис» — осталось в окончательном варианте. Серега захихикал, я поклонился… Знал бы тогда, что Шляхов скоро покинет нас навсегда, ни за что не стал бы рисовать карикатуру, из чувства благодарности.

Следуя указанию Марь Иванны, я понял, почему она сказала про корпус КВО, что тот находится «почти» в углу. В самом углу имелось еще одно строение, и по мощной вытяжке я догадался, это морг. Веселенькое соседство!

В целом госпиталь походил на пионерский лагерь. Те же одноэтажные длинные корпуса с занавесочками на окнах, цветники, разделенные асфальтовыми дорожками, портреты героев войны на щитах. Гастелло, Матросов, Зоя Космодемьянская, казалось, с укором смотрят на сонм симулянтов, окопавшихся здесь.

Я попытался прочитать, что нацарапала Марь Иванна на рецепте, но тщетно. Еще ни одному смертному не удавалось разобрать почерк врача. Может, так и обратиться к майору Гоменскому: «Не поможете прочитать, что здесь написано?» — «Подателю сего прописана трехведерная клизма, дезертирская твоя душа!» — ответит он.

Мысленно выразил надежду, что в КВО не заваливают работой настолько, что пациенты в итоге переселяются в здание напротив. Судя по тому, как шумела вентиляция, оно не пустовало.

Невысокий паренек в черной бархатной пижаме подметал крыльцо корпуса кожно-венерологического отделения. Боец поспешно посторонился, пропуская меня, — срок службы, видно, за плечами имел небольшой. Живые черные глаза глянули заинтересованно и по-доброму.

— Здравия желаю! — приветствовал я паренька шутливо. — А где мне искать майора Гоменского?

— Прямо по коридору, слева кабинет.

— Спасибо. — Я ценил редкую возможность быть вежливым. До сих пор чаще приходилось показывать зубы. В крайнем случае — ими скрипеть.

Пройдя предбанник, я вопреки декларированному гаймориту почувствовал какофонию запахов. Слева, из сортира, потянуло хлоркой, — видно, там недавно провели дезинфекцию. Прошел чуть дальше, справа пахнуло кашей. Настоящей, на молоке, не паршивой сечкой, какую давали в учебке. Заглянув в открытую дверь пищеблока, увидел чудо: двух женщин в коротких поварских куртейках с засученными рукавами, протирающих столы. Дальше по коридору завоняло подмоченными пеленками, как в садике. «Учебка — это детский сад…» — вспомнилось в очередной раз. Двери в палатах были хоть и застеклены, но прикрыты занавесками, поэтому я не мог пока разглядеть счастливчиков, обитающих в раю. Постучался в кабинет, потянул дверь на себя, услышал: «Да, да!»

Майора Гоменского, сидящего за столом, можно было бы назвать рыжим, окажись его волосы чуть светлее, так много было веснушек у него на носу. Среди рыжих я дураков еще не встречал, хитрецов — сколько угодно.

— Разрешите, товарищ майор? — Китель висел на соседнем стуле, поэтому я не сомневался, что нашел того, кого искал. Врач сделал жест рукой, приглашая.

— Слушаю.

— Вот. — Я протянул ему листок с абракадаброй. — Рядовой Смелков, в/ч номер… Меня к вам Мария Ивановна направила.

Он прочитал то, что было написано.

— Хм. Готов поработать? А что делать умеешь?

— Да… все.

— Все, значит, ничего? — спросил с иронией Гоменский. Я смутился.

— Хотел сказать, работы не боюсь… Постараюсь, чтобы и моей работы никто не испугался…

— Ну что же, хорошо, коли так. — Гоменский как будто именно это и хотел услышать. — Из учебки связи, говоришь? Что же это у вас там сержанты так себя не берегут?

Я только пожал плечами, мол, такие сержанты. Да, история вышла громкая, у всех на устах, — подумал.

— А ведь у нас лежал, я его помню. — Лицо начальника отделения приняло задумчивое выражение.

«Шляхов лежал в госпитале? А с чем?» — подумал я, догадавшись, что Гоменский имеет в виду не последнее пребывание Шляхова в их заведении, когда бедолага пребывал в коме.

— Пьют, что попало. Ладно! — Гоменский прихлопнул легонько ладонью какую-то бумагу на столе. — Дела найдутся… — Он посмотрел на меня пристально. — Да ты не бойся! Работой не завалим… Авинзон! — крикнул он.

— Я! — донеслось откуда-то издалека. Через пару секунд в дверь вошел тот самый метельщик в бархатной пижаме.

— Натан, переодень человека! И пусть староста Латусь зайдет ко мне.

— Хорошо, — согласился Натан. Я испугался, майор сейчас гаркнет: «Хорошо живет на свете Винни-Пух, твою мать! А солдат должен отвечать: «Есть». Но этого не произошло.

— Подожди возле каптерки, я сейчас, — сказал Натан, когда мы с ним вышли в коридор. Каптерка обнаружилась сразу у входа. Поначалу я ее не заметил, поскольку дверь была покрашена, как стена. «Значит, в госпитале тоже тырят», — решил я, отметив, что дверь металлическая. Армейская мудрость, впрочем, гласила, в армии воров нет. Есть тот, кто, мягко говоря, профукал.

— Ну-с, какой костюмчик вам подобрать, сударь? — спросил меня каптерщик Авинзон, открыв дверь в свою кладовую.

— Можно черный камзол, как у вас, сударь? — в тон ему ответил я. — Хочу быть похож на графа де Бюсси.

Авинзон, перебиравший плечики с пижамами и халатами, обернулся ко мне:

— Графиня де Монсоро? Читал. Мне, правда, больше понравился шут Шико.

— Мне тоже, — согласился я.

— Черной пижамы вашего размера не будет, сударь. Могу предложить синюю. Пойдет? — Он снял одно плечико с вешалки, демонстрируя.

— Какая разница, — махнул рукой я, принимая «товар». — Пойдет, конечно. Охмурять здесь все равно некого. Поварихи — не в счет.

— Это дело вкуса, — заявил не по годам развитый юноша, хоть ростом мал. — Но, ты не видел медсестру Люсю. Быть может, когда увидишь, еще прибежишь просить прикид пофасонистей.

— Вот как? — делано удивился я. О том, что, в общем-то, ради их медсестры сюда и прибыл, Авинзону говорить не стал.

Покинув каптерку, я столкнулся носом к носу с широкоплечим парубком моего роста, белолицым, имеющим крупный нос с чересчур узкими ноздрями-щелочками. Заговорил, — показалось, у него насморк. Ему, вероятно, закосить гайморит было бы легче, чем мне. Догадался — передо мной староста Латусь. Почему-то сразу понял, товарищами мы с ним не станем, и не только на вкус и цвет. То, что на нем пижама коричневая, а на мне синяя — ничего не значит, держался высокомерно. Словно фамилия его имела такое генеалогическое древо — на козе не подъедешь. Не будем уточнять, какой.