Враги народа. Реквием по русским интеллигентам
Шрифт:
В 1937 году Николай Владимирович получил от официальных советских властей приказ вернуться в СССР, однако Н.К. Кольцов предупредил его, что в СССР его скорее всего ждёт арест, и Тимофеев-Ресовский отказался вернуться в Советский Союз.
В 1945 году органы НКВД арестовали Тимофеева-Ресовского в Берлин-Бухе и депортировали в СССР. Военная коллегия Верховного суда РСФСР приговорила его к 10 годам лишения свободы как невозвращенца, и он был отправлен в Карагандинский лагерь, известный своими жестокостями «Карлаг», где оказался на грани смерти от истощения.
Благодаря советскому урановому проекту, которому требовался специалист по защите от радиации, Тимофеев-Ресовский был через некоторое время разыскан министром А. Завенягиным, отправлен на излечение от пеллагры (большие дозы сильных лекарств привели к отслойке сетчатки – тогда он потерял центральное зрение) и затем в секретный институт.
В 1947-1955 гг. Н.В. Тимофеев-Ресовский руководил биофизическим отделением Лаборатории «Б» в Сунгуле на Урале.
В 1956 году Н.В. Тимофеев-Ресовский в Свердловске, в институте биологии Уральского филиала АН СССР создал лабораторию биофизики. Одновременно он читал лекции на физическом факультете Уральского университета (1955-1964). Докторскую диссертацию Тимофеев-Ресовский защитил в Свердловске только в 1963 г.
В 1964 году был приглашён в г. Обнинск (Калужская область), где в Институте медицинской радиологии Академии медицинских наук СССР организовал и возглавил Отдел общей радиобиологии и генетики.
В 1956-1968 гг. Николай Владимирович организовывал неформальные семинары и летние школы по генетике и теоретической биологии, которые привлекли к генетике и эволюционной теории многих молодых биологов.
В 1968 году по лживому доносу был снят с работы и лишён возможности вести семинары и летние школы. Донос был написан человеком, которого Николай Владимирович считал своим учеником.
С 1970 года вплоть до кончины Тимофеев-Ресовский работал в Институте медико-биологических проблем Министерства здравоохранения СССР. Принимал участие в разработке программы биологических экспериментов на искусственных спутниках Земли, а также в обсуждении и обработке результатов этих экспериментов.
Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский – член многих иностранных академий, скончался в Обнинске, после тяжёлой болезни 28 марта 1981 г.
Тимофеев-Ресовский был посмертно реабилитирован только в 1992 году.
Биография Н.В. Тимофеева-Ресовского была положена в основу документального романа Даниила Гранина «Зубр».
Из Записок Ирины Борисовны
«В октябре 1917 года мне было 8 лет. Я смотрела в окно нашей киевской квартиры по Караваевской, 13 (напротив химических лабораторий университета) на толпы студентов с красными флагами.
С 1918 года отец стал работать в Сортоводно-семенном Управлении Сахаротреста (ССУ) сначала начальником, а потом научным руководителем».
Игорь Борисович Паншин, биолог, генетик:
– Жили мы очень хорошо. Зарплата и положение отца (ленинское увлечение специалистами) были настолько весомыми, что нас «разуплотнили», вернув пятикомнатную квартиру. В доме регулярно устраивались концерты. Отец был одарённым в музыкальном отношении человеком. Одно время он даже собирался стать профессиональным музыкантом. В доме бывал часто Пантелеймон Норцов – тогда ещё восходящая звезда, играл Генрих Нейгауз. Постоянный участник этих вечеров – Наталия Шпиллер, – в будущем народная артистка, солистка Большого театра. Натка приходилась мне каким-то образом и двоюродной сестрой, и чуть ли не троюродной бабушкой – сложные там были переплетения.
Так что жизнь была довольно насыщенной, интересной.
В 1924 году отца направили в Германию и Польшу. Цель – знакомство с организацией сахарной промышленности, селекцией сахарной свеклы. А главным образом – выяснение вопроса относительно концессии по производству свекловичных семян. Сравнив зарубежный опыт с собственными достижениями по селекции семян, Борис Аркадьевич от концессии отказался: сами обойдёмся! А вскоре после возвращения его уволили, а потом и арестовали.
Это был 25-й год, первый арест отца. Любопытная история! Вместе с отцом в эту командировку ездил некто Шнайдер, немец или немецкий подданный. Фирма, опыт которой они отправились изучать, очень была заинтересована в концессии. И, я полагаю, именно это стало причиной доносов Шнайдера на отца в ГПУ. Такого же мнения и его «однодельцы» – высококвалифицированные агрономы Саликов, Грюнер. Их письма хранятся у меня. Вот так начинались дела о вредительстве.
А этот Шнайдер из ГПУ не вылезал. Потом он был директором Мироновской сельскохозяйственной селекционной станции. Зарплату получал в валюте. А после того, как развалил всю работу станции, спокойно себе уехал в Германию. Я потом наводил о нём справки: процветал, обласканный фашистами. А отец просидел тогда десять месяцев. По теперешним меркам это – пустяк. Протестовал, десять дней держал голодовку. Тогда была ещё хоть какая-то тень законности. Дело его попало следователю Мелешкевичу – старому, опытному юристу. И он прекратил дело. Такой категории, как реабилитация, тогда не было. Вас просто выпускали на свободу, и вы шли устраиваться на работу, словно ничего и не случилось. Но – лиха беда начало!
Из Записок Ирины Борисовны:
«Матери удалось в Харькове (или в Москве?) попасть на приём к Дзержинскому, и на следующий день отец был освобождён и продолжал работать в сортоводно-семенном управлении Сахаротреста.
В 1927 году Управление было частично реорганизовано и часть его сотрудников переведена во вновь организованный Украинский Научный Институт свеклы (УНИС) на Батыевой горе в предместьях Киева. Там же работал бывший студент отца Н.А. Щибря. В 1926-1928 гг. отец читал несколько курсов в Масловском с/х техникуме, позже в Харьковском с/х институте.
В УНИСе, в химической лаборатории, работал в эти годы молодой биохимик А.И. Опарин, впоследствии, видный учёный, создатель одной из первых теорий возникновения жизни на земле.
Отец был человеком очень здоровым, энергичным, живым, целеустремлённым. Делал всё быстро. Писал он много и почти без помарок, но почерк у него был очень мелкий и трудночитаемый. Свободно разбирала его руку только мама, а в последние годы я.
С детства мы ездили с родителями на Днепр, гребли на полутриггерах (лодки с подвижными сидениями и выносными уключинами), плавали, бегали, спали на песке под перевёрнутыми лодками, зимой ходили на лыжах в Ботаническом саду и Голосеевском лесу под Киевом. Летом отец уезжал по селекционным станциям. Там он ходил по полям, проверял работу станций. В 1925 или 1926 году он взял нас с собой на селекционную станцию Березотоги под Лубнами на реке Ворскла. Купались, плавали, ездили на лодке. Кирилл рисовал, я и Игорь ловили бабочек и синих стрекоз, сделали несколько ящиков коллекции. У Игоря в 12 лет была уже неплохая коллекция бабочек, и мы всё умели делать: морить, расправлять. В старом помещичьем парке, где мы жили, на лужайках и полянах летали махаоны, аполлоны, падолириусы, разные перламутровки, радужницы, белянки и прочие. Всей этой красоты сейчас нет и в помине. В Башкирии увидеть обычную лимонницу – счастливый случай. Иногда летают крапивницы и то редко. Вот результат удобрений и ядохимикатов.
Игорю было 14 лет, когда отец отправил его в ихтиологическую экспедицию по Днепру. Игорь вернулся чёрный от загара и, лёжа на ковре в кабинете отца, писал свою первую научную работу.
Часто дома или на природе отец обнимал меня за плечи и мы ходили с ним по его кабинету или по полевым дорогам, и он рассказывал мне о своих работах, о планах дальнейших исследований или статей. Я была старше братьев и получалось так, что я чаще других была вместе с отцом, а может, так было и задумано, тем более, что я была биологом, а Кирилл физиком, Игорь же яростным дрозофилистом: и летом, и зимой сидел в лаборатории, считая мух. Я же бывала на практике и несколько раз вместе с отцом. Я очень любила такие наши прогулки-беседы».