Чтение онлайн

Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, биолог, генетик:

«Если бы я писал научно-популярную книгу, я бы прежде всего воспел дрозофилу – сочинил бы нечто вроде оды этому насекомому, верному помощнику тысяч генетиков, начиная с 1909 года. Оду за её откровенность. Или за её болтливость. Болтливый объект, который хорош тем, что он плохо хранит тайны природы… Невежды любят говорить о том, что дрозофила не имеет хозяйственного значения. Но никто и не пытается вывести породу жирномолочных дрозофил. Они нужны, чтобы изучать законы наследственности. Законы эти одинаковы для мухи и для слона. На слонах получите тот же результат. Только поколение мух растёт за две недели. Вместо того, чтобы из мухи делать слона, мы из слона делаем муху!»

Из Записок Ирины Борисовны

«В 1929-1930-х годах началась «чистка» аппарата всех учреждений, особенно она коснулась интеллигенции. В ССУ были «вычищены», а потом арестованы отец и все начальники отделов, все ведущие работники: Соляков, Лебов, Грюнер, Нестеров, Федоров и др. Просидели они 9 месяцев и были освобождены после голодовки протеста, организатором которой был, видимо, отец. Когда отец вернулся из тюрьмы и вечером лёг на кровать, я увидела, что у него нет живота. Вместо живота была яма, провал.

В 1931 году началась коллективизация. По улицам ходили толпы голодных, с едой было очень плохо, в Киеве ещё что-то было, а в деревнях люди умирали от голода».

Игорь Борисович Паншин:

– После той первой отсидки отец короткое время проработал в Харькове, Наркомземе. Потом опять вернулся в Киев, в сортоводносеменное управление, руководил по существу всей селекционной работой на Украине, целой сетью семенных станций. В 30-м году последовал его второй арест. Это было время широкой облавы на «вредителей»: процесс Промпартии, Кондратьев, Чаянов… На этот раз отец просидел семь месяцев и тоже вышел на свободу после недельной голодовки.

В те «благодатные» времена (1925, 1930 гг.) это было ещё возможно, я помню, как носил ему вместе со съестными передачами в том числе и иностранные журналы. Его монография «Сортоводство» написано главным образом в тюрьме.

Отец мой был человеком железного здоровья, я не помню ни одного случая его даже малого заболевания, в тюрьме в одиночной камере он регулярно занимался гимнастикой…

И вот после этой второй отсидки мы переехали в Ленинград. Отец уже давно собирался уехать с Украины, полагая, что в России можно жить, а там – нет. Я вот сейчас считаю, что на Украине этот 37-й год начался значительно раньше, «посадки» начались значительно раньше. И какие были гарантии, что через год-два отца опять не арестуют? Как рассуждали? ЧК не ошибается, раз посадили – значит, что-то было. Поэтому отец решил воспользоваться давними связями с Николаем Ивановичем Вавиловым и переехать в Ленинград, в его институт.

Ещё с 1925 года между ними наладилась переписка. Это, между прочим, опубликовано в двухтомнике эпистолярного наследия Вавилова. Николай Иванович живо интересовался вопросами селекции, а отец, как я уже говорил, руководил практически всей этой работой на Украине с солидной финансовой базой. Это позволяло ему оказывать Николаю Ивановичу поддержку в некоторых его начинаниях, в частности в организации экспедиций. Кроме того, они встречались на всяких съездах, где Борис Аркадьевич выступал с научными докладами. Так что контакты были тесные. И вот он перебрался в Институт растениеводства под крылышко Вавилова, куда, надо сказать, стекались все наиболее квалифицированные агрономические кадры…

Из Записок Ирины Борисовны

«Паншина Екатерина Васильевна (урождённая Чернова), мама.

Я думаю, что моя мать до последних дней была влюблена в отца. Она его очень ревновала, что доставляло ему немало неприятного. Впрочем, не любить его, я думаю, жене было невозможно. Здоровье у мамы было неважное. В молодости у неё был туберкулёз, который несколько раз обострялся. После ареста отца (1940 г.) у неё началась гипертония и были несколько раз сердечные приступы.

Позднее, после войны, у неё было два инсульта, после третьего она умерла. Сколько я помню мать, она всегда курила, отец же не курил никогда».

Артемьев Василий Николаевич, отец моего мужа.

Должен был по желанию отца-священника тоже стать попом, но избежал этой участи благодаря своему неукротимому характеру. Возвращаясь после каникул в Киевскую Духовную Семинарию и лёжа на второй полке вагона, он увидел на столике прекрасный громадный кулич и сырную пасху, украшенные, как было принято, цветами из крема и крестом из жжёного сахара. Поскольку ехавшие внизу старухи спали, он наклонился и скусил крест и цветы с обоих кулинарных чудо-изделий. Однако он не учёл, что это были «святые» изделия и везли их в Киев для освещения во время заутрени. (Церковная, очень торжественная служба, где объявляется, что «Христос воскрес». После этого объявления священником хор подхватывает эти слова и долго звучит прекрасный торжественный гимн. В это время священник выходит из церкви и освещает яйца, куличи и сырные пасхи, расставленные вокруг всей церкви. Всё это лежит или на столах, или на полотенцах на земле и священник идёт вдоль этого ряда и кропит «святой водой» яства. Служитель несёт за ним серебряный сосуд со святой водой, куда священник макает большую кисть в золотой или серебряной оправе и разбрызгивает святую воду на людей и еду. Это очень торжественный и красивый ритуал. Весенняя ночь, толпы людей в церкви и кругом неё, везде горят свечи, торжественное пение, праздничные одежды людей и предвкушение «разговения» – прекрасной сытной еды после девятинедельного поста. В некоторых семьях этот пост строго выдерживался, даже детям не давали «скоромной пищи»).

И вот Василий совершил такое кощунство. За это он был с позором изгнан из семинарии, после чего ему была только одна дорога – в ветеринары. Ни в какие другие высшие учебные заведения после семинарии не принимали. Так он стал ветеринаром кавалерийского полка, который к войне 1914 года стоял под Ровно. Его жена, Людмила Анатольевна (девичью фамилию не помню) была учительницей и происходила тоже из «жеребячьего» роду. Так звали в народе поповские семьи.

В 1909 году у них родился сын Георгий, которого звали в семье Жоржиком. Во время революции Людмила Анатольевна с сыном жила в Киеве, а Василий Николаевич долго пропадал на фронтах гражданской войны, и только в 1919-20 годах вернулся в Киев. Вскоре они разошлись. В.Н. уехал в город Малин под Киевом, где работал ветврачом и к нему часто приезжал из Киева сын. К этому времени Жорж окончил электропрофшколу и одно время работал электромонтёром в Малине, живя у отца (около года). В 1927 году Жорж держал в Киевский политехнический институт, выдержал на 5, но принят не был. В 1928-м он держал туда опять, и после поездки в Харьков в Народный Комиссариат Просвещения с трудом добился приёма на биофак КИНО, где мы с ним впервые и встретились. Василий Николаевич работал в это время в большом совхозе под Малином.

В 1937 году я приехала к Г.В. в Сочи, лето мы провели, работая на Сочинской Опытной Станции, а осенью уехали в отпуск к Василию Николаевичу. Он встретил нас, стоя у входа в хату на одном колене и декламируя латинские стихи Вергилия или Овидия, прославляющие невесту и жениха. Содержание он нам сообщил потом, т.к. мы, конечно, ничего не поняли. К этому времени В.Н. окончательно оглох. Во время войны 1914 года он был тяжело контужен и стал терять слух. Тем не менее, имея слуховой аппарат, он обходился без него. Меня он не понимал, а с сыном свободно разговаривал. Так же свободно он говорил с работающими у него женщинами. Они звали его Васыль Мыколыч и относились с доверием и совершенным послушанием. Также уважительно относилась к нему его сожительница Христина Романовна.

Уже после ареста Жоржа, в конце войны, В.Н. прислал нам в Москву посылку с сушёными яблоками, семечками и топлёным маслом. Тогда это был царский подарок! Он очень хотел увидеть внука.

Забирая в 1948 году мать в Караганду, Жорж не смог заехать к отцу. В 1955 году после первой реабилитации, Василий Николаевич собрался переехать в Норильск к сыну. К этому времени Христя умерла, и он остался совершенно один. Всё роздал и продал, купил билеты в Норильск и, садясь на лошадей ехать на станцию, упал у телеги мёртвым. Жорж очень тяжело переживал эту смерть, он очень любил отца, копией которого был сам. Видимо, у В.Н. была та же аневризма аорты, от которой погиб и Жорж.

Артемьева Людмила Анатольевна, мать моего мужа.

После рождения сына не работала, начала работать метеорологом-вычислителем после революции. Сына любила эгоистической любовью, доставляя ему немало осложнений в жизни.

В Норильске у неё испортилось зрение, операцию сделали поздно, и она почти ослепла. В 1962 году она умерла, видимо, от нефрита или рака печени. Диагноз был приблизительный. Всю жизнь она прекрасно, профессионально вышивала и очень это любила.

Георгий Васильевич Артемьев, мой муж.